Часть 24

Хатидже-султан наконец-то доигралась. Несколько часов назад я стояла в тени коридора и молча наблюдала, как Хюррем-султан выбивает из сестры повелителя всю дурь. Я не чувствовала жалости — ни капли, ни тени. Может, в другой жизни я бы и ужаснулась, увидев женщину, оседающую на пол под тяжестью чужой ярости, но не сейчас. Не после всего, что я уже увидела в этом дворце. Не после того, как я поняла, что здесь слабость не спасает, а только делает тебя удобной мишенью. Хатидже сама загнала себя в угол, сама выбрала этот путь, сама играла с огнём — так что пусть теперь не удивляется, если обожжётся до костей. Честно говоря, я была даже довольна. Давно пора было поставить эту истеричку на место. После той сцены Хатидже исчезла из виду. И это было хуже любой истерики. Во дворце тишина никогда не означала покоя. Она означала только то, что кто-то уже начал двигаться, а остальные пока ещё не поняли, в какую сторону дует ветер. Гарем жил своей обычной жизнью — шуршал шелками, сплетничал, перемывал всем кости и делал вид, что ничего не происходит. Но я слишком хорошо знала, как работает этот мир. Стоит пропасть одной важной фигуре — и через несколько часов весь дворец превратится в поле боя. И пока все будут метаться, искать, обвинять и рвать друг другу глотки, мне нужно было убрать с доски ещё одну неприятную фигуру. Салиху-хатун. Ту самую ведьму, которая помогала Хатидже травить Хюррем. Сушильня прачечной была идеальным местом для разговора без лишних ушей. Душный воздух, густой пар от кипящих медных котлов, едкий запах щелока — всё это создавало ощущение, будто сам воздух здесь был пропитан чем-то липким, грязным и скрытным. Я заранее позаботилась о том, чтобы прачки ушли пораньше. Не потому, что мне было важно проявить вежливость, а потому что мне нужен был пустой зал, в котором не будет ни одной лишней пары глаз. Сидя на жёсткой скамье, я смотрела на влажные доски пола и прокручивала в голове план снова и снова. Мне была нужна покорная пешка. Не гордая. Не сильная. Не та, что будет спорить и ломаться. Пешка, которая знает толк в грязных делах, но слишком испугалась, чтобы продолжать играть по чужим правилам. И сейчас я собиралась получить именно её. Дверь скрипнула. Салиха вошла, сжимая в руках пустую корзину. Увидев меня, она резко остановилась. Её взгляд метнулся по пустой сушильне, плечи напряглись, а в лице что-то дрогнуло — неуверенность, страх, инстинкт. Она нутром чувствовала, что дело дрянь. И правильно чувствовала. Люди вроде неё всегда узнают беду первыми, просто обычно уже слишком поздно, чтобы убежать. — Хатун… — она неуверенно склонила голову. — Мне сказали, ты меня искала? Я не стала тратить время на пустые разговоры. В таких ситуациях лишние слова только дают человеку шанс выпрямиться, собраться, начать врать красиво. А мне нужно было, чтобы она сразу ощутила: здесь не будет ни игры, ни поблажек. Достала из складок платья небольшой холщовый свёрток и просто бросила его на влажный деревянный стол перед ней. Стук получился глухим, но Салиха всё равно вздрогнула, будто я швырнула ей прямо в лицо приговор. — Разверни, — велела я спокойно. Она подошла ближе. Пальцы у неё заметно тряслись, когда она откинула ткань. Внутри лежали куски воска, спутанные нити, какие-то травы и обрывки ткани. Те самые атрибуты чёрной магии, которыми она травила Хюррем-султан. Я смотрела на это и чувствовала, как внутри медленно, почти с наслаждением, собирается холод. В этот момент я не думала о морали. Не думала о том, хороша ли я, права ли я, не перегибаю ли. Нет. Я думала только о том, что теперь она у меня в руках. Корзина с грохотом выпала из её рук. Салиха побледнела так, словно из неё разом выкачали всю кровь. — Я… я клянусь, госпожа, это не моё… я не знаю, откуда… — забормотала она, и это прозвучало жалко даже по сравнению с тем, как жалко она выглядела сама. Она пятясь назад, едва не упала на скользкий пол. Я чуть подалась вперёд, скрестив руки на груди. Внутри меня было странное, почти неприятное спокойствие. Такое спокойствие бывает только тогда, когда ты уже знаешь, как именно развернётся разговор, и просто позволяешь другому человеку самому дойти до ужаса. — Хватит нести чушь, Салиха, — сказала я ровно. — Ты серьёзно думала, что твои проделки никто не заметит? Или надеялась, что Хатидже-султан будет вечно прикрывать тебя своим подолом? При упоминании Хатидже она судорожно сглотнула. И я почти физически почувствовала, как в ней ломается последняя тонкая опора. Такие, как она, держатся не на собственной силе, а на чужой защите. Стоит выдернуть эту опору — и они складываются внутрь себя, как пустая оболочка. — Моя госпожа… она не позволит… — пролепетала ведьма, но в её голосе уже не было уверенности. Только остатки привычки цепляться за имя той, кто когда-то казался ей защитой. — Твоей госпоже сейчас не до тебя, — жёстко припечатала я, глядя ей прямо в глаза. — У неё проблемы, на фоне которых ты — ничто. И я увидела, как в её лице мелькнуло понимание. Она действительно начала соображать. А это было даже полезнее, чем если бы она просто продолжала ныть. Испуганный человек, который понял, насколько глубоко влип, становится гораздо сговорчивее. — Ты слишком много знаешь, — продолжила я, уже тише, но от этого только страшнее. — Когда люди Хатидже поймут, что ты больше не полезна, от тебя избавятся первой. А если об этом узнает Хюррем-султан… — я кивнула на свёрток, — она не просто вышвырнет тебя из дворца. Она сделает из тебя пример для остальных. Тебе конец, Салиха. С какой стороны ни посмотри. Слова падали в воздух, тяжёлые и липкие, как влажный пар в этой комнате. Я не повышала голос, не угрожала театрально — и именно поэтому всё звучало страшнее. Потому что я говорила без истерики. Без сомнений. Словно уже решила её судьбу. И, возможно, в тот момент именно так и было. Салиха тихо завыла и рухнула на колени, закрыв лицо руками. Я дала ей немного времени. Не из жалости — из расчёта. Иногда человеку нужно несколько секунд, чтобы до конца почувствовать пропасть под ногами. И только тогда он готов хвататься за чью-то руку, даже если эта рука принадлежит его палачу. — Но я могу дать тебе жизнь, — сказала я после паузы. Она резко подняла голову. В её заплаканных глазах вспыхнула отчаянная надежда. И вот это было уже моё. Вот здесь я окончательно почувствовала, что контроль перешёл ко мне. Не потому, что я её поймала, а потому, что она уже поверила: без меня не выживет. — Ты будешь служить мне. Делать всё, что я скажу. Без вопросов. В обмен я спрячу тебя так, что ни люди Хатидже, ни кто-либо другой тебя не найдут. Я смотрела на неё сверху вниз и в этот момент вдруг ясно поняла, как сильно я изменилась. Ещё совсем недавно я сама боялась любого шороха в этих коридорах, шарахалась от чужого взгляда и не понимала, как вообще выжить в таком месте. А теперь я сидела напротив женщины, которая травила госпожу, и спокойно торговалась с её жизнью, как с вещью. Ужасно? Возможно. Но дворец не даёт роскоши оставаться чистой. Здесь либо ты держишь грязь в руках, либо она рано или поздно обволакивает тебя с головы до ног. — Выбирай, — сказала я холодно. — Жизнь или смерть. Прямо сейчас. — Жизнь! Жизнь, умоляю, госпожа! — она поползла по мокрому полу и прижалась лбом к моему подолу. — Я всё сделаю! Клянусь, я буду вам служить до последнего вздоха! Я коротко кивнула. Даже внутри меня что-то дрогнуло — не жалость, нет. Скорее осознание того, насколько легко люди ломаются, когда на них давят как следует. И насколько опасно иногда быть тем, кто давит. — Я так и думала. По моему знаку из тени вышел Кераз-ага. Салиха дёрнулась, увидев его, но уже не сопротивлялась. Слишком поздно. Она уже поняла, что её судьба зависит не от её воли, а от моей. — Забери её, — сказала я. — Отправь в вакф. Пусть живёт у той пожилой пары. И чтобы носа наружу не высовывала. Позже она поедет со мной в санджак. — Будет исполнено, хатун, — Кераз-ага поклонился и резко поднял Салиху на ноги. Я проводила их взглядом. Сердце билось ровно. На удивление ровно. И это пугало даже меня саму. Потому что внутри не было ни дрожи, ни сожаления, ни злорадства — только сухая, выверенная уверенность. Улики у меня. Преданная от животного страха ведьма — тоже у меня. А значит, теперь можно было спокойно наблюдать за тем, как во дворце начнётся настоящая буря.

***

Как я и ожидала, Топкапы содрогнулся. Когда весть о том, что Хатидже-султан бесследно исчезла, разнеслась по гарему, начался настоящий ад. Стража сбивалась с ног, евнухи шептались по углам, а воздух во дворце стал таким густым от страха и подозрений, что его можно было резать ножом. Но я в этот момент находилась далеко от эпицентра бури. Я была в вакфе Хюррем-султан. Здесь, среди запаха свежего хлеба и горячей похлебки для бедняков, царил совершенно иной мир — мир милосердия и покоя, который Хюррем выстроила своими руками. Идеальное укрытие, чтобы переждать первые, самые яростные волны дворцового гнева. Моей главной целью здесь была небольшая пристройка, где жила та самая пожилая пара, приютившая Салиху. Когда я вошла, бывшая калфа Хатидже сидела в углу, кутаясь в простую шерстяную шаль. В ней не осталось и следа той надменной служанки, которая когда-то смотрела на всех свысока. Увидев меня, она тут же вскочила, и в её глазах замелькал десяток вопросов. — Госпожа... — она нервно заломила руки, подойдя ближе. — Я не понимаю... Зачем вы это делаете? Зачем вытащили меня из дворца? Зачем прячете здесь, среди этих людей? Она искала в моем лице хоть каплю сочувствия или скрытый подвох. Я ответила ей ровно, без лишних эмоций, чтобы она сразу поняла свое место: — Ты мне нужна, Салиха. Только и всего. Она растерянно моргнула, пытаясь осознать эту простую истину. — И запомни, — я сделала шаг к ней, чеканя каждое слово. — Если в будущем ты будешь служить мне верой и правдой, то никогда об этом не пожалеешь. Но если решишь предать... уясни мои слова: то, что с тобой сделала бы Хюррем-султан, покажется тебе детской забавой. Салиха судорожно сглотнула и покорно опустила голову. Она всё поняла. Оставив её, я вышла в главную комнату, где меня ждали старики. Это были светлые, тихие люди, всю жизнь проработавшие при вакфе. Я достала из мешочка несколько золотых монет и протянула им. — Возьмите. За ваши хлопоты и за то, что приютили её. Но старик мягко отстранил мою руку. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, озарилось доброй, искренней улыбкой. — Что вы, госпожа, не нужно нам золота. Мы и так по гроб жизни благодарны вакфу за крышу над головой. Для нас большая честь помочь этой бедной, напуганной девочке. Мы ни в чем её не ущемим, пусть живет с миром. Его слова ударили меня наотмашь. «Бедной девочке». Я смотрела на их светлые, открытые лица, и внутри вдруг стало невыносимо паршиво. Комок подкатил к горлу. Они думали, что спасают невинную душу, а я, своими собственными руками, притащила в их чистый дом змею. Настоящую ведьму, которая еще вчера губила людей темной магией. Моя совесть из двадцать первого века внезапно проснулась и начала кричать о том, что я творю грязь, используя этих невинных людей вслепую. Я резко отвернулась, делая глубокий вдох. «Хватит, — жестко одернула я сама себя, загоняя чувство вины на самое дно души. — Здесь нет места морали. Это Османская империя. Либо ты, либо тебя». Я закрыла глаза всего на секунду. Перед мысленным взором тут же появилось лицо Мехмеда. Его улыбка. Его жизнь, которую я поклялась защитить любой ценой, чего бы мне это ни стоило. Я сжала кулаки, прогоняя слабость. Да, я принесла в этот дом грязь. Да, я играю человеческими жизнями. Но если это поможет мне спасти Мехмеда и обеспечить нам будущее — я сделаю это снова. Не раздумывая. Я тепло улыбнулась старикам на прощание и вышла из дома, навстречу прохладному ветру.

***

Хатидже-султан нашлась. Как только она переступила порог Топкапы, весь гарем, казалось, затаил дыхание в ожидании новой кровавой развязки. И она не заставила себя ждать. Хатидже, разумеется, обвинила Хюррем-султан в своём похищении и избиении. Но я и так знала, чем всё закончится, ещё до того, как падишах вынес свой вердикт. Сулейман не поверил ей. Для него Хатидже окончательно превратилась в безумную женщину, чьи слова давно потеряли вес под тяжестью боли, ярости и скорби по казнённому мужу. Хюррем снова вышла победительницей, а я могла спокойно выдохнуть. Этот акт спектакля был окончен. Но расслабляться было рано. Пока дворец переваривал сплетни, слухи и новую волну страха, я занималась куда более важными вещами. Керим. Я уже передала ему ту информацию, что касалась сокровища Ибрагима-паши, и теперь мне нужно было не пересказывать всё заново, не объяснять и не давить. Мне нужно было понять главное: как именно он этим распорядился. Кому сказал. Что сделал. Насколько умно он сыграл. И, если честно, я даже не сомневалась, что он не подведёт. Керим не был из тех людей, которых надо было направлять по каждому шагу. Он умел думать сам. И именно за это я ему доверяла. Через Кераз-агу я передала ему приказ встретиться со мной. Сад стоял в предзакатной тишине, будто тоже выжидал, чем всё закончится. Где-то далеко лениво перекликалась стража, листья почти не шевелились, и только жасмин тяжело висел в воздухе сладким, густым запахом. Я шла по дорожке, уже заранее зная, что он будет ждать меня там, у беседки. И всё же внутри у меня было это странное, почти тёплое чувство — не тревога, не раздражение, а ожидание. Потому что с Керимом я никогда не шла разговаривать как на допрос. С ним всё было иначе. Он не строил из себя загадку для меня. Не потому, что нечего было скрывать, а потому, что рядом со мной он будто сам не хотел надевать лишнюю броню. Перед другими он мог быть сдержанным, спокойным, почти каменным, но со мной в нём всегда оставалось что-то открытое, живое, даже чуть юное. И эта его скрытая мягкость под маской взрослого, собранного воина иногда сбивала меня с толку больше, чем любой резкий взгляд. Он стоял в тени старой беседки, и, увидев меня, чуть приподнял голову. В нём, как всегда, было что-то очень собранное и вместе с тем почти неуловимо тёплое. Спокойствие, которое не отталкивало, а наоборот — располагало. И эта лёгкая, едва заметная игривость, будто он всегда знает чуть больше, чем говорит, делала его не просто надёжным, а по-настоящему интересным. Не пустая маска. Не холодный воин. А человек, умеющий держать себя в руках и при этом не теряющий живости. Я остановилась напротив него и сразу спросила, потому что не любила ходить вокруг да около: — Что ты сделал с той информацией, Керим? Он посмотрел на меня спокойно, без спешки, как будто уже ждал именно этого вопроса. И я вдруг поймала себя на мысли, что мне нравится его манера держаться. Он никогда не суетился. Не пытался угодить. Не бросался словами. Но в его молчании не было пустоты. В нём было достоинство. — Я знаю, что делать, Мария, — ответил он тихо. Я чуть прищурилась, но не от раздражения — скорее от того, что хотела услышать продолжение. Не потому, что не верила ему. А потому, что хотела понять, насколько далеко он зашёл, насколько точно просчитал ход. — Я уже это поняла, — сказала я. — Меня интересует не это. Кому ты сказал? Керим чуть склонил голову, и уголок его губ едва заметно дрогнул. Эта его привычка — будто он всегда держит при себе какую-то маленькую тёплую тайну — почему-то странным образом успокаивала. Он не пытался сделать из разговора драму. Не играл в загадки. Просто знал, когда говорить. — Я сказал Рустему-паше. На мгновение я замерла. А потом внутри всё, что было сжато, резко ослабло, как натянутая нить, которую наконец отпустили. Рустем. Идеально. Не просто логично — именно так, как нужно. Умно. Холодно. Надёжно. Самый правильный адресат для подобной информации. Я даже мысленно усмехнулась: конечно, Керим не стал бы метаться и искать, кому бы сбросить эту тайну. Он выбрал того, кто умеет держать власть в руках, а не разбрасываться ею. Но вместе с облегчением пришло другое чувство — уже чуть более вязкое. Рустем не из тех, кто принимает сведения без вопросов. Он сразу начинает копать глубже. И если простой янычар пришёл к нему с такой историей, Рустем наверняка захотел понять, откуда у него вообще такие знания. А это значило, что следующий вопрос был важнее самого ответа. Я резко побледнела и, почти не соображая, шагнула к Кериму вплотную, хватая его за руки. Мне нужно было услышать всё до конца. Убедиться, что моё имя не всплыло. Что я снова не оказалась под чужим пристальным взглядом. — И что ты ему сказал? — выдохнула я быстро, уже почти забыв про всё остальное. — Рустем не дурак. Он наверняка спросил, откуда у простого янычара такие сведения. Ты назвал моё имя, Керим? И вот тут я наконец поняла, что сама сделала. Стоило мне коснуться его рук, как он будто застыл. Не просто напрягся — замер всем телом, словно в нём что-то резко сбилось с ритма. Его дыхание стало тяжелее, взгляд опустился на наши сцепленные руки, и я вдруг слишком ясно увидела, как сильно он реагирует на моё прикосновение. Для меня это был почти рефлекс — схватить, удержать, добиться ответа. Для него же это было гораздо больше. Я встала слишком близко. Коснулась слишком смело. И даже не сразу поняла, что для человека его времени это может значить совсем не то, что для меня. Но отступать я не стала. Слишком важен был ответ. — Твоего имени не было, — наконец произнёс он хрипло, не отрывая взгляда от наших рук. — Я не сумасшедший. От его голоса у меня по спине пробежал странный холодок. Не от страха — от того, как он звучал. Глухо, низко, сдержанно. Как будто ему стоило огромных усилий сохранять ровность. — Я сказал Рустему-паше, что на днях разнимал драку в кабаке на Галате. Один из пьяных оказался бывшим слугой Ибрагима-паши. Перед тем как умереть от ножевой раны, он пробормотал про золото, спрятанное своим хозяином. Рустем поверил. Мёртвых не допросишь. Но теперь он считает, что ключ к тайнику у меня. Я слушала, и внутри у меня медленно, почти болезненно, поднималось чувство, которое я не любила признавать. Облегчение, смешанное с уважением. И ещё что-то — тонкое, неприятное, почти липкое оттого, насколько это было похоже на доверие. Керим не просто не назвал моего имени. Он взял удар на себя. Сам. Без лишнего шума. Без просьб. Без демонстрации. Просто сделал так, чтобы я осталась в тени. И мне вдруг стало не по себе. Не потому, что его план был плох. Наоборот. Потому что он был слишком хорош, слишком точен, слишком рискован. И он пошёл на этот риск ради меня. Я смотрела на него, и впервые за разговор меня перестало волновать только одно — имя, которое он не назвал. Вместо этого я увидела другое: его спокойствие, которое всё это время держалось не на холоде, а на силе. Его мягкую, почти невидимую иронию. Его юношескую живость, спрятанную за маской взрослого воина. И то, как он держался рядом со мной — не как перед госпожой, не как перед девицей, которую нужно бояться, а как перед человеком, которому доверяют. Это было опаснее любого шепота во дворце. Я чуть сильнее сжала его руки — уже не из паники, а потому что не знала, как иначе показать благодарность. И вдруг он дрогнул снова, будто это простое прикосновение оказалось для него слишком сильным. — Зато теперь он немного, но доверяет тебе, — тихо сказала я, уже с искренним восхищением. — Керим… молодец. Я улыбнулась. Сначала сдержанно, потом теплее. Потому что он правда был молодец. Умный, расчётливый, и при этом достаточно смелый, чтобы не спрятаться за моей спиной. Он не стал превращать это в героическую сцену. Он просто сделал то, что должен был. Но именно моя улыбка, кажется, и стала последней каплей. Керим шумно втянул воздух. Его глаза потемнели, взгляд метнулся к моему лицу, и я вдруг почувствовала, как между нами что-то меняется. Очень быстро. Очень резко. Как будто спокойствие, которое он так долго держал, треснуло изнутри. Я ещё успевала думать о Рустеме, о дворце, о риске, о том, что это всё ещё нужно держать под контролем, когда Керим вдруг двинулся ко мне так быстро, что я даже не успела отступить. Он резко притянул меня к себе. Мои руки оказались зажаты между нами, а его ладонь легла мне на затылок — твёрдо, почти жёстко, но вместе с тем так, словно он сам боялся меня потерять. И прежде чем я успела понять, что происходит, он накрыл мои губы своими. Это не было мягко. Не было красиво. Не было тем самым осторожным прикосновением, которое можно объяснить случайностью. Это было отчаянно. Слишком долго сдерживаемо. Словно всё, что он молчал до этого, вдруг сорвалось с цепи в один миг. Я замерла. Мой мозг, привыкший просчитывать интриги, людей и последствия, на секунду просто выключился. Я чувствовала только тепло его рук, слишком близкое дыхание и собственный глухой ужас, который мгновенно поднялся изнутри. Потому что если нас кто-то увидит, всё закончится. Не просто слухами. Не просто наказанием. Мешок, зашитый суровой ниткой, и тёмные воды Босфора. Мне. Ему. И всем моим планам. Эта мысль ударила меня, как хлыст. Я резко, со всей силы упёрлась ладонями в его грудь и оттолкнула от себя. Воздух со свистом вырвался из моих лёгких, но я заставила себя проглотить крик. Во дворце у стен есть уши, а в саду — глаза. — Ты сошёл с ума?! — прошипела я едва слышно, но мой голос дрожал от первобытного ужаса и ярости. — Ты хочешь убить нас обоих прямо здесь?! Керим тоже дышал тяжело. Его взгляд был тёмным, напряжённым, и в нём не было ни раскаяния, ни растерянности, ни попытки спрятаться. Только правда. Голая, неудобная, страшная правда, которую он больше не смог удержать внутри. Он сделал полшага ко мне, словно хотел что-то сказать, но я мгновенно выставила руку вперёд, останавливая его. — Не смей, — отрезала я ледяным шёпотом, хотя внутри всё бешено колотилось, а щёки пылали огнём. — Если ты сделаешь ещё хоть один шаг, Керим… Если ты хоть кому-то, хоть словом, хоть взглядом дашь понять, что это было… Я судорожно сглотнула, выпрямляя спину и собирая по кускам свою холодную броню, которая только что дала трещину. — Этого не было. Никогда. Ты понял меня? Он замер, глядя на меня так, будто я только что ударила его невидимым кинжалом. Но мне было плевать на его раненое сердце. Сейчас на кону стояли наши головы. Не дожидаясь его ответа, я развернулась и быстрой, но безупречно ровной походкой направилась прочь по дорожкам сада. Я не побежала, чтобы не привлекать внимание стражи, и ни разу не обернулась. Я уходила как гордая фаворитка шехзаде, хотя сердце билось где-то в горле, а на губах всё ещё горел обжигающий след его отчаяния.

***

Тяжёлые юбки расшитого платья путались в ногах, цепляясь за шипы розовых кустов, но я не сбавляла шаг. Я не просто уходила — я спасалась бегством. Воздух обжигал лёгкие, ночная прохлада сада не приносила ни малейшего облегчения, а губы всё ещё горели от чужого, отчаянного поцелуя Керима. В ушах стоял оглушительный стук собственного пульса, заглушающий даже стрекотание цикад. «Идиотка. Какая же я идиотка!» — метались в голове панические мысли, пока я судорожно пыталась выровнять дыхание, прижимая холодные ладони к пылающим щекам. Вся моя выдержка, весь мой холодный расчет двадцать первого века, все интриги, которые я так старательно выплетала в этом проклятом дворце, шаг за шагом отвоёвывая своё место под солнцем — всё это повисло на гнилой нитке из-за секундной слабости одного янычара. Если об этом узнают… Если хоть один шёпот долетит до стен Топкапы… Не будет ни суда, ни оправданий. Только глухие палачи-дильсизы, грубый мешок, стянутый суровой верёвкой, и чёрные, ледяные воды Босфора. Я так долго боролась за жизнь не для того, чтобы умереть из-за чужого порыва страсти! Я свернула за угол высокой живой изгороди из кипарисов, желая как можно быстрее раствориться в темноте коридоров гарема, и резко затормозила. Моё плечо больно ударилось о чью-то твёрдую, как скала, грудь. Тень отделилась от густой листвы, преграждая мне путь. В нос ударил терпкий, сугубо мужской запах: кожа, мускус, сандал и едва уловимый аромат лошадиного пота и стали. — Какая пылкая ночь, хатун, — раздался тихий, бархатистый голос, в котором сквозила откровенная, ленивая насмешка. Малкочоглу Бали-бей. Он стоял, небрежно прислонившись плечом к каменной арке, скрестив руки на широкой груди. Лунный свет едва касался его лица, но я безошибочно узнала эту фирменную, самоуверенную ухмылку, прячущуюся в тени темных усов. В его расслабленной позе не было ни капли возмущения. Он наблюдал за мной так, как сытый хищник наблюдает за мечущейся, загнанной в угол ланью. Земля качнулась под ногами. Кровь одним резким толчком отхлынула от лица, оставляя после себя липкий, парализующий холод. Он видел. От начала до конца. — Я всегда знал, что в тихом омуте гарема водятся самые опасные демоны, — Бали-бей медленно оттолкнулся от стены и сделал неспешный, бесшумный шаг ко мне. Его тёмные глаза смотрели с ледяной, почти гипнотической ясностью. — Но миловаться с янычаром в садах Повелителя… Признаться, Мария-хатун, даже для твоей прославленной дерзости это слишком смело. Или слишком глупо. Я стояла ни жива ни мертва. Мозг лихорадочно, с сумасшедшей скоростью перебирал варианты. Убежать? Догонит в два широких шага. Умолять, упав в ноги? Он воин, он презирает слабость, это вызовет лишь брезгливость. Предложить золото? Хранителя султанских покоев не купишь. «Думай, Лана, думай! — кричала я сама себе, чувствуя, как по спине ползет ледяной пот. — Он не просто поймал тебя. Он наслаждается этим моментом. Он хочет видеть, как ты сломаешься, как будешь ползать перед ним!» — Что ты хочешь? — мой голос дрогнул, несмотря на все усилия звучать ровно. Бали-бей тихо, бархатно рассмеялся. Звук был коротким, сухим и ударил по натянутым нервам хлестче пощёчины. — От тебя? Ничего, — он остановился в паре шагов, возвышаясь надо мной темной скалой. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно скользнул по моим растрепанным волосам, по сбитому дыханию, по вздымающейся груди. — Мне просто любопытно, что скажет шехзаде Мехмед, когда узнает, что его драгоценная фаворитка делит свои вздохи со стражей. Жаль парня. Хороший был воин. А завтра к утру останется без головы. Он сказал это так спокойно, с такой тяжеловесной мужской уверенностью, будто уже вынес приговор. Он играл со мной. Ему нравилось чувствовать свою абсолютную власть над моей жизнью. И именно это насмешливое, снисходительное превосходство взорвало меня. Паника, сковывавшая легкие, вдруг переплавилась в обжигающую, слепящую ярость выживания. Моя ущемлённая гордость взвилась на дыбы. «Ты думаешь, я сдамся? Думаешь, я буду плакать и просить пощады, как какая-то безмозглая рабыня? Ну уж нет. Если мы будем играть грязно, Малкочоглу, то я покажу тебе, что такое настоящая грязь». — Никто не останется без головы, бей, — процедила я, и мой голос вдруг стал ледяным, низким и абсолютно спокойным. Я не отступила. Наоборот, я сделала шаг вперёд, вторгаясь в его личное пространство, нарушая все мыслимые правила этого времени. Мои руки взметнулись к вороту собственного платья. Пальцы намертво вцепились в плотный, дорогой шелк на уровне груди. Я не сводила с него потемневших от ярости глаз. Сильный, отчаянный рывок в стороны — и ткань с громким треском разошлась. Пуговицы со звоном отлетели на каменную дорожку. Тончайшее кружево нижней сорочки не выдержало следом, обнажая глубокое декольте. Ночная прохлада обожгла нежную кожу. В вырезе разорванного платья отчётливо виднелась ложбинка груди, тяжело и прерывисто вздымающейся от адреналина. Белизна моей кожи в лунном свете резко контрастировала с разорванным темным шелком, создавая картину порочную, уязвимую и невыносимо откровенную. Бали-бей замер. Его насмешливая ухмылка мгновенно стерлась с лица. Он был мужчиной, здоровым и сильным, и его взгляд рефлекторно, против его воли, скользнул вниз, к обнажившейся коже, к дрожащему кружеву, не скрывающему соблазнительных изгибов. В его темных глазах вспыхнуло на долю секунды нечто первобытное, горячее, но тут же сменилось шоком и резким осознанием. — Что ты творишь, безумная? — его голос стал хриплым, он инстинктивно подался ко мне, словно хотел схватить за руки и остановить, но вовремя одёрнул себя. Свободной рукой я вцепилась в свои волосы, безжалостно выдирая шпильки. Локоны растрёпанной, тяжелой волной упали на мои голые плечи. Я смотрела на него снизу вверх, и теперь на моих губах играла улыбка — отчаянная, хищная, страшная. — Иди, Бали-бей, — прошептала я, делая ещё один шаг к нему. Теперь нас разделяло меньше ладони. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. — Иди и расскажи им всё. Но как только ты развернешься к дворцу, я закричу. Так, что сюда сбежится вся стража Топкапы. Я увидела, как в его взгляде мелькнуло полное понимание. Он был слишком умен, чтобы не понять, в какую ловушку только что угодил. — Я расскажу им, — мой шепот стал похож на интимное, бархатное шипение, я почти касалась губами воздуха возле его лица. — Что доблестный Хранитель покоев, чье сердце разбито отказом султанши, решил утешиться в саду. Что ты подстерег меня в темноте. Что ты набросился на меня, как дикий зверь, разорвал мое платье, желая взять силой то, что принадлежит шехзаде… А Керим… бедный Керим просто оказался рядом и пытался спасти честь моей плоти. Малкочоглу не попятился, но я физически ощутила, как напряглось каждое сухожилие в его массивном теле. Он смотрел на меня, на мои разметавшиеся волосы, на полуобнаженную грудь, и видел перед собой не наложницу. Он видел ядовитую кобру, готовую впрыснуть смертельный яд в его безупречную репутацию. — Тебе никто не поверит, — произнес он низко. Его голос потерял вальяжную уверенность, в нем зазвучала сталь загнанного в угол воина. — Моя честь известна всему Дивану. Я не трогаю чужих женщин. А ты — просто рабыня. — Я — женщина, в которую безумно влюблен наследник престола, — парировала я, не отводя взгляда. Моя грудь коснулась ткани его кафтана от прерывистого дыхания, но я даже не вздрогнула. — А ты — мужчина, от которого только и ждут ошибок. Кому поверит Хюррем-султан, которая и так жаждет найти любой повод, чтобы отсечь верных людей Мустафы? Кому поверит ослепленный яростью и ревностью Мехмед? Я чуть склонила голову, глядя на него с абсолютной, пугающей безжалостностью. — Твоя честь безупречна, бей. Но я вылью на неё столько грязи, что ты не отмоешься до конца своих дней. Никто не вспомнит твоих подвигов на поле боя. Все будут шептаться лишь о том, как ты, словно грязный пёс, набросился на фаворитку в темноте кустов. Твоя легендарная жизнь закончится позором и плахой. Выбирай. В саду повисла звенящая, густая тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. Мы стояли вплотную. В его темных, почти черных глазах бушевал настоящий шторм — ярость, осознание собственного бессилия и… странное, темное, извращенное восхищение. Он, привыкший играть со смертью, встретил противника там, где совершенно этого не ожидал. Он любил играть с огнем, но сейчас перед ним полыхал пожар, грозивший сжечь его дотла. Бали-бей медленно, плавно наклонился ко мне. Его лицо оказалось в непозволительной близости, обжигающее дыхание коснулось моей обнаженной кожи у ключиц, посылая по телу предательскую дрожь. — Играешь с огнем, хатун, — прошептал он хрипло, и в его глазах блеснул опасный, хищный мужской огонек. Его взгляд скользнул по вырезу моего разорванного платья, задержавшись там на долю секунды дольше положенного. — Смотри, не сгори сама. — Я и есть огонь, бей, — выдохнула я ему прямо в губы, не отстраняясь ни на миллиметр. — И я сожгу любого, кто встанет на моём пути. Он смотрел на меня еще пару долгих, мучительных секунд, впитывая каждую черту моего лица, мою непоколебимую дерзость. А затем уголок его губ снова пополз вверх, образуя жесткую, но искреннюю ухмылку. Это было признание. Признание поражения от равного противника. — Живи, змея, — тихо бросил он. Малкочоглу плавно выпрямился, развернулся на каблуках и, не оглядываясь, широким, уверенным шагом растворился в тенях кипарисовой аллеи. А я осталась стоять на дорожке. Мои колени внезапно предательски задрожали, словно из меня разом выкачали все силы. Я судорожно вцепилась дрожащими пальцами в разорванные края декольте, пытаясь прикрыть обнаженную грудь и удержать остатки самообладания. Я выиграла эту партию. Я спасла нас обоих от верной смерти. Но, дьявол меня дери, как же я была близка к краю. И как же горела моя кожа там, где её коснулся его обжигающий взгляд.

***

Я неслась по бесконечным коридорам дворца, кутаясь в густые тени мраморных колонн, словно воровка. Пальцы судорожно сжимали разорванный ворот платья, пряча от случайных глаз и мой позор, и мой первобытный страх. Только бы не встретить стражу. Только бы не попасться на бдительный взгляд Афифе-хатун. И, о Аллах, только бы не наткнуться на Мехмеда. Если он увидит меня сейчас — растрёпанную, бледную, тяжело дышащую, с порванным шёлком на груди — он поднимет весь Топкапы на ноги. Он не остановится, пока не найдёт того, кто посмел меня обидеть. А мне сейчас больше всего на свете была нужна слепая, немая тишина. Стиснув зубы, я миновала последний поворот, скользнула в отдельные почти свои покои и бесшумно закрыла за собой тяжёлые дубовые двери, тут же задвинув массивный засов. Только тогда мои ноги окончательно подкосились. Я медленно сползла по гладкому дереву, оседая на холодный ковёр, и закрыла лицо дрожащими руками. Воздух с хрипом вырывался из лёгких, а в ушах всё ещё стоял насмешливый, ледяной голос Бали-бея и отчаянный, обжигающий шёпот Керима. Я была одна. Абсолютно, пугающе одна в этой огромной золотой клетке. Мой разум, привыкший просчитывать каждую интригу, сейчас просто изнемогал от тяжести содеянного. Я шантажировала Хранителя султанских покоев. Я спровоцировала янычара на поступок, за который казнят без суда. Я тайно прятала ведьму, травившую Хюррем-султан. «Я должна всё рассказать Мехмеду», — мелькнула слабая, жалкая мысль, но я тут же безжалостно её раздавила. Нет. Я ничего ему не скажу. Если я приду к нему сейчас и вывалю всю эту грязь к его ногам, я заставлю его смотреть на меня не как на свою спасительницу и свет, а как на интриганку, которая ничем не лучше тех женщин, что плетут ядовитые паутины вокруг его семьи. Он — шехзаде, его душа и так изранена дворцовыми войнами. Его вера в меня должна оставаться непоколебимой. Я не стану перекладывать на его плечи тяжесть своих грехов. Я с трудом поднялась с пола, опираясь о стену. Подошла к высокому зеркалу и посмотрела на своё отражение. Размазанная сурьма, лихорадочный, почти звериный блеск в глазах, изодранное кружево на вздымающейся груди. Я сама заварила этот яд. Значит, пить его мне предстоит самой. Сбросив испорченное платье на пол, я спрятала его глубоко на дно резного сундука, чтобы завтра же незаметно сжечь в печах прачечной. Я тщательно умыла лицо ледяной водой из кувшина, стирая следы паники, и переоделась в простую, чистую ночную рубашку. Завтра взойдёт солнце. Завтра я снова надену маску любящей, спокойной фаворитки. Бали-бей будет молчать, скованный моим шантажом, Керим будет прятать свой отчаянный взгляд, а Мехмед будет видеть лишь мою преданную улыбку. Я буду нести этот груз одна, потому что именно такова цена выживания в империи Османов.