Глава 1. Хогвартс-экспресс.

      Джинни смотрела на меняющиеся пейзажи за окном и не могла не чувствовать тоски. Погода, казалось, полностью её поддерживала: солнце заслоняли плотные низкие тучи, и к вечеру их, скорее всего, застанет гроза. Она перевела взгляд на Тома, который лежал с закрытыми глазами напротив неё, — книга по ЗОТИ покоилась на его груди, равномерно то поднимавшейся, то опускавшейся.       Хотя все лето они и провели вдвоём, но... Что-то было не так: то, как Том уходил в себя, его неожиданные вспышки гнева, словно не его, наталкивали на мысли, что контроль Реддла был не так идеален, как она думала, и в чём её пытался убедить он. Или что ещё более вероятно — Реддл снова включил Волан-де-Морта и за её спиной играет в свою игру. Самоуверенный придурок! Иногда в голову закрадывались мыслишки в Реддловском духе, то есть подходящие хитрой (подлой) змее, а не гриффиндорке, например: напоить идиота напитком живой смерти и продержать его в стазисе до завершения всей эпопеи с Волан-де-Мортом.       — Джинни, второй раз я на тот же трюк не поведусь, — не открывая глаз, произнёс Том. Веки его дрожали мелкой дрожью, словно пытались сдержать вспышку раздражения.       — Ты недооцениваешь меня! — Джинни подрагивала, выдавая сдерживаемую усмешку. Пальцы вцепились в манжеты рубашки, сминая ткань в гармошку, выдавая настоящие чувства. — Я могу что-нибудь придумать...       — И что же? Снова оглушишь меня? Так я второй раз к тебе спиной не повернусь. Лимит доверия, Имбирек, ты исчерпала, — перебил он.       — Хм, может быть, а может, я пущу в ход свои женские чары? — Джинни выдвинула вперёд бедро, ладони скользнули по бокам, подчёркивая изгибы.       Том на это смелое заявление фыркнул, прижав тыльную сторону ладони ко рту. Смех вырывался глухими толчками, сотрясая плечи. Вторая рука сжалась в кулак на животе, сминая складки ткани. Книга с грохотом упала на пол, переплёт раскрылся.       — Конечно, — обиженно протянула Джинни, откинув голову назад и резко скрестив руки под грудью, — мне же не сравниться с чарами Билловской Флегмы! — Язык щёлкнул о нёбо, зрачки сузились до точек.       — Ты лучше...       Тома прервал стук в дверь, и они с Джинни одновременно посмотрели на дверь. За ней переминался мальчуган: колени подгибались, пальцы теребили край рубашки, он краснел, бледнел и даже зеленел. Взгляд упёрся в собственные стоптанные ботинки, челюсть двигалась, повторяя заученные слова.       — М-меня попросили передать! — с дрожью в голосе огласил он. — Это для Джинневры Уизли и Томаса Ригеля! — На имени Тома голос мальчика совсем сорвался на высокие ноты фальцета.       Джинни взяла записку и отпустила мальчика, который в компании старшекурсников краснел, бледнел и зеленел.       — Похоже, он решил распределиться на факультет без помощи шляпы, — когда лицо мальчика остановилось на каком-то фиолетово-синем оттенке, произнёс Том.       — Думаешь, это был цвет Рейвенкло? — сжав указательным и большим пальцем подбородок, задумчиво спросила Джинни, глядя вслед мальчику, а потом на Тома, что опёрся на косяк дверного проёма. Он пожал плечами и сместил свой взгляд на сжатые в руке Джинни записки.       Джинни развернула записку и, прочистив горло вслух, зачитала:

      «Я буду очень рад, если Вы разделите со мной обед в купе "Ц".

Искренне Ваш, профессор Г.Э.Ф. Слизнорт.»

      При упоминании профессора правая бровь Тома дёрнулась вверх:       — Неожиданно, — протянул он, голос приглушённый, но нижняя челюсть напряглась, обнажив линию скулы, — профессор всё ещё жив.       Джинни приподняла подбородок, наблюдая, как тень от ресниц Тома дрожит на его щеке:       — Ты его знаешь? — удивилась Джинни.       — Он был моим профессором по зельям, — полушепотом ответил Том, кивнув. Его взгляд скользнул по фигуре Джинни — медленный, оценивающий путь от макушки до кончиков ботинок, — и веки прикрылись на долю секунды, будто пряча вспышку раздражения.       — О-о-о! — протянула Джинни, прищурившись и перекатываясь со стопы на носочки туда и обратно, — он, должно быть, сейчас уже совсем древность... — Шёпоток сорвался с губ, горячий и сладкий, как пар от зелья. Ладони легли на грудь Тома — сначала кончиками пальцев, потом всей поверхностью, чувствуя под тканью учащённый стук сердца. — Прямо как ты! — выдохнула она. Губы коснулись мочки его уха, оставив влажный след.       Том резко откинул голову назад, шея напряглась, словно под ударом хлыста. Полшага назад — пятка гулко ударила о пол. Пальцы его правой руки вцепились в воротник мантии, сминая ткань.       — Джинни, не смешно, — гортань сглотнула, кадык резко подпрыгнул.       — А мне очень даже! — хихикнула она, потеряв равновесие и заваливаясь на парня. Нос Тома сморщился, когда её пальцы сжали его — нежно, но с угрозой. — Вон твоё второе "я" уже облысело, и тебя скоро ждёт... — большой палец Джинни провёл по переносице, чувствуя под кожей тонкую дрожь — ...ты главное нос не теряй! — сжала она названную часть тела.       Том тяжело вздохнул и взял девушку за запястья, внимательно заглядывая ей в глаза. Расширенные зрачки в карих глазах подрагивали рябью — признак нахождения под чужим влиянием. Рука нашла медальон под жилетом, и он крепко его сжал до тихого металлического треска сдвинувшейся крышки украшения. Даже казалось, услышал возмущённое шипение в голове за ментальными блоками.       Крестраж в медальоне отличался от спокойной диадемы и кольца, которые никак особо своего присутствия не выказывали, лишь пытались заманить под чары и исполнить своё предназначение. А вот медальон... Он, к удивлению Тома, был аномальным в своих играх. Уже одно лишь слово «игра» рядом с «крестраж» звучало странно, а тут ещё его особое пристрастие к Джинни! Чем Джинни так обольстила крестраж, Том не знал, но артефакт тянулся к ней, желал ощутить её тепло и магию, а что ещё более удивительно — не пытался причинить ей вред.       Нет, не совсем так. Медальон не пытался её убить или истощить её магию. Нет, он желал... причинить ей боль, добраться до её крови. Даже самого Тома пугала извращённая жестокость крестража. Ведь до этого Джинни смогла стащить у него артефакт, и закончилось это не самыми приятными последствиями. Том сжал челюсти. Ноздри побелели, затрепетав от сдерживаемых чувств, что всколыхнулись при воспоминаниях того дня...

      Он заметил пропажу медальона почти сразу, как проснулся. Чертовка исхитрилась подлить ему зелье сна без сновидений, и он бы это заметил, если бы эта девчонка не поработала над составом и концентрацией зелья, учтя всё, что могло бы его насторожить! Том собирался отчитать её и, возможно, наслать на неё сглаз для воришек — так, в воспитательных целях, чтоб ей не повадно было снова такое проделывать с ним.

      Но то, что он застал в её комнате, заставило волосы зашевелиться на голове. Его всего словно наэлектризовали, а потом облили ледяной водой.

      Джинни застыла в неестественной позе, словно марионетка с перерезанными нитями. Её лицо, напоминающее расплавленную восковую куклу, искажала гримаса запредельного экстаза — уголки губ неестественно растянуты до мочек ушей, обнажая розовые дёсны и... Глаза, лишённые блеска, прищуренные в узкие щели, в которых дрожащие зрачки расширились, оставив лишь тонкий карий ободок. В этом мутном взоре танцевали отражения медальона, чьи резные края, казалось, извивались как паразитические щупальца (а может, ему просто так казалось).

      Артефакт пульсировал жирной зеленоватой венозностью, как живое сердце, и с каждым сокращением он глубже вгрызался в разрез раны, раздвигая лоскуты кожи с влажным чавканьем. Ткани под грудной клеткой вздувались волнообразными спазмами, будто под эпидермисом копошился выводок слепых червей.

      Том замер, наблюдая, как крестраж, подрагивая словно переполненная пиявка, методично внедряется в зияющую рану. Края разреза почернели, обнажая мышечные волокна, которые судорожно сокращались, пытаясь вытолкнуть инородное тело (или же наоборот — принять в себя глубже).

      Он видел всё это так отчётливо в широком V-образном вырезе футболки. Том видел, как крестраж, подёргиваясь, втискивался в её рану, пульсируя от нетерпения. С каждым пульсирующим толчком медальона его гравировка светилась странным зеленоватым светом, отбрасывая на стены тени. А Джинни улыбалась, гладила его кончиками пальцев так нежно, словно собственное дитя. Тогда к горлу подкатила желчь, пока желудок подрагивался судорогой. Мерлин, Том еле сдержал позыв вывернуть содержимое желудка прямо там!

      На полу около неё лежала палочка, которой она, скорее всего, и нанесла себе порез. Том в несколько шагов подошёл к ней. Ему хотелось выдернуть из неё Мордредов крестраж в сию же секунду... Но тот был недалёко от её сердца, и он не решался действовать слишком грубо.

      — Хей! Реддл, приём! — щёлкнула Джинни пару раз перед его носом, вырывая из неприятных воспоминаний. — Тебя что, укачало? Ты какой-то бледный. Говорила же тебе не есть столько сладостей.       — Я в норме, — передёрнул Том плечами, отмахиваясь от её беспокойства. — Идём, давай, к Слизнорту. Мне ужасно хочется увидеть, облысел ли он.       Джинни свела брови к переносице, поджав губы в тонкую белесую линию. В слова Тома она не слишком поверила. Он выглядел так, словно снова увидел свой Боггарт: посерел весь, и глаза остекленели. Может ли это быть Волан-де-Морт? Гарри ведь также выглядел в моменты болей в шраме. Джинни резко встряхнула головой, волосы хлестнули по щекам, словно пытаясь отогнать дурные мысли. Пальцы впились в собственные скулы — два резких хлопка ладонями, от которых на коже остались розовые пятна.        «Взбодрись, Джин, не время унывать и проявлять слабости!» — мысленно выдохнула она. Нижняя губа непроизвольно закусилась, оставляя на ней белесый след.       Том шёл впереди, но его шаги были неровными: левая рука бесцельно теребила пуговицу мантии, а взгляд, обычно острый как бритва, сейчас рассеянно скользил по стенам. Он, несмотря на свои слова, был не в порядке — ведь даже не заметил, что она отстала. Она догнала его и, сцепив руки за спиной, выровняла плечи.       Поравнявшись с Томом, спросила:       — С чего у тебя такой интерес к чужой лысине? — Брови взметнулись вверх, подчёркивая иронию, но уголки рта дрогнули, выдавая напряжение.       — М-м? — Том медленно обернулся, веки тяжело поднялись, будто сквозь сон. Двойное моргание: сначала рефлекторное, потом — осознанное, словно он заново фокусировал зрение. Губы искривились в усмешке, но мышцы вокруг глаз оставались неподвижны, создавая жутковатый контраст: — Мы с Абраксом как-то поспорили на волосы Слизнорта. Я ставил, что у него будет плешь, а Малфой был уверен, что он слишком печётся о своих волосах и не позволит им выпасть, — поджав плечами, улыбнулся он. И было в его взгляде что-то странное — похожее на печаль или ностальгию.       Джинни подалась вперёд. Подбородок слегка задрожал — хотелось спросить его об их споре, о том, что его слова звучат так, словно Малфой был его другом. Хотелось состричь на эту тему, но, глядя на парня, язык упёрся в нёбо, сдавив слова в горле.       — И какая была ставка? — Голос сорвался на полтона выше обычного; она быстро отвела глаза, уставившись на его висок, где пульсировала тонкая жилка.       — Тридцать галлеонов, — Том щёлкнул языком, словно в насмешку над собой.       Джинни резко откинула голову назад, глаза округлились так, что стали видны крошечные капилляры на белках:       — Тридцать?! — вырвалось у неё хрипло, будто воздух внезапно перехватил. Она вытаращилась на Тома так, словно видела в нём Мерлина (или скорее Мордреда). Для обычной школьной ставки это было немало.       — Ну, теперь даже если выиграешь — ничего не получишь, — фыркнул она пихнув его локтем в плечо.       — Он мёртв, — произнёс он монотонно, зрачки сузились до булавочных головок. Пауза повисла густым желе: Джинни резко сглотнула, звук был настолько громким, что Том непроизвольно повернул голову. Их взгляды столкнулись — она тут же опустила ресницы, заставив себя изучать собственные ботинки. — Так что в любом случае наш спор уже не имеет смысла.       Джинни прикусила язык — теперь шутка окончательно не казалась смешной, а атмосфера между ними похолодела ещё на пару градусов. Ей было так неловко находиться в его присутствии! Взгляд искоса вновь обратился к Тому.       Они стали ещё старше, и Том... Он стал красивым юношей. Даже шрам не мог испортить его лица, которое стало более мужественным, хотя и хранило следы юности.       Скулы, высокие и резкие, будто высеченные резцом скульптора, придавали взгляду опасную глубину. Римский нос — гордый, с едва заметным изгибом — казался Джинни воплощением аристократизма. В меру тонкие губы не казались слишком мягкими — скорее наоборот, их хотелось тронуть пальцами, проверить, какие они на самом деле.       Совершенное в своей красоте лицо и не менее прекрасное тело — хотя Том и не был игроком в квиддич, но из-за его одержимости «крепким здоровьем» из разряда «в здоровом теле — здоровый дух и сильная магия» — он обладал подтянутым телом. Широкие плечи, резко очерченные под тонкой тканью рубашки, сужались к узкой талии. Мышцы не бросались в глаза нарочитым рельефом, но когда он протягивал руку за книгой, сквозь рукав проступали жгуты бицепсов, а при повороте корпуса обрисовывались контуры пресса, словно спрятанный под кожей доспех.       — Я хорош собой, — хмыкнул Том. — Я знаю, но тебе не стоит так откровенно пялиться, — шепнул он, наклоняясь к ней.       — Ты слишком самоуверен! — огрызнулась Джинни, смутившись от того, что её поймали на горячем. — Даже Драко Малфой в этом проигрывает тебе.       — Он во многом мне проигрывает, — самодовольно хмыкнул Том в ответ, скривив губы в обольстительной улыбке, перед которой было сложно устоять. Но Джинни, закатив глаза, сделала вид, что она им не поддалась.