Эпилог

Шесть лет спустя

С самого утра у Санеми было прескверное настроение — тренировки с убогими неумехами изводили его намного сильнее, чем охота сразу на десяток демонов за ночь. Санеми вообще не понимал, как эти безрукие идиоты, которые начинали ныть и верещать перед первым же рукопашным боем, вообще прошли отбор с демонами и дошли целыми до штаба. На кого Санеми ни смотрел, каждый из этих дрожащих никчемных охотников виделся ему уже живым трупом. А он виделся самому себе никчемным наставником, раз у него не получилось хоть кого-то в этом стаде трясущихся похныкивающих баранов научить уму-разуму. Они не слышали ни его рычаний, ни его угроз — эти зеленые юнцы слышали только собственные вопли страха и ужаса, которые то и дело вырывались из их глоток, пока Санеми проходился по ним своими кулаками. Тренировки были введены всего два дня назад, а Санеми уже был на пределе. За эти два дня он не раз успел вспомнить добрым словом Мичи-сана — вот он-то уж точно нашел бы подход к каждому; заставил бы наконец работать и руками, и головой каждого. Или Масачика точно нашел бы, если бы все-таки дотянул до звания Столпа и не оставил бы Санеми раньше времени. Санеми не часто вспоминал своего бывшего товарища, с которым ему так и не удалось разделить самый высокий ранг — ранг, о котором Масачика когда-то даже не мечтал. В отличие от Санеми. Санеми не часто оглядывался на собственное прошлое, но почему-то именно в последнее время он начал спотыкаться об него чуть ли не каждый день. Наверное, Санеми просто пытался отвлечься от того бессмысленного бесцельного бреда, которым ему приходилось заниматься все свободное от охоты время. Он чувствовал, как с каждым днем слепая злоба подкатывала к горлу сильнее и сильнее. Санеми сам начинал чувствовать себя бессильным перед этой оравой бестолковых неучей. Он не мог передать им свой опыт, свою силу и дыхание — он мог лишь смотреть, как тряслись у них поджилки, когда он выбирал себе очередного дохляка на бой. Санеми устал, и он даже не думал лгать в этом самому себе. А потому все чаще в коротких перерывах он брал за привычку прогуливаться в садах глицинии — запах этих цветов успокаивал, усмирял мрачные мысли не хуже, чем те самые отвары, горький противный вкус которых он так и не смог забыть за столько лет. Последнее письмо от Мей он получил три года назад. От Мичи-сана Санеми знал, что с ней все было в порядке, она все еще жила в своей деревне, все еще бегала то за травами, то за новыми больными. Мей уже давно было не до Санеми и не до его новой жизни. Они оба уже давно успели слишком далеко убежать от своего прошлого, слишком многое они успели позабыть. Санеми об этом почти даже не жалел — они оба уже давно выросли из своих же обещаний. Мей и правда лучше было остаться дома перебирать свои вонючие травки — здесь ей было не место среди крови и дерьма бесчисленных раненых, которые все прибывали и прибывали после встреч с демонами, которых, казалось, становилось только больше. За все годы Санеми не порывался хотя бы раз вернуться в те леса — даже к Мичи-сану. С учителем его и так то и дело сводила судьба: «старикан» сам не реже пары раз в год приходил к Масачике на могилу. При каждой их новой встрече Санеми почему-то ждал, что учитель хотя бы раз широко улыбнется ему как раньше, ударит по плечу, бросит прямо в лицо какую-нибудь дурость — они оба вспомнят былое. И, может быть, даже на совместную тренировку в его поместье сходят. Но Мичи-сан больше не улыбался, больше не вызывался первым на бои — с годами он только старел, серел и мерк. Того и гляди, через пару лет его и вовсе совсем сдует ветром из жизни своего последнего ученика. И останется Санеми совсем один, все о нем забудут. Мичи-сан тоже старался всеми силами отпустить прошлое, забыться. Его кимоно, хаори, темные волосы с пробившейся сединой — все уже давно пропахло алкоголем. От которого при их коротких встречах Санеми резало не только глаза, но и все нутро, но он не подавал вида. Каждый пытался ужиться со своим прошлым как мог — кто-то пытался от него бежать, кто-то в нем топился. «Все-таки ты меня переплюнул. Молодец. Теперь попробуй еще пережить меня — я тогда совсем тобой гордиться буду», — Санеми помнил те самые первые и последние слова Мичи-сана, когда тот пришел проститься с Масачикой и повидаться с новым Столпом Ветра. Санеми тогда не нашелся, что сказать в ответ — он тогда только кусал губы, сдерживая утробный вой. Санеми и сейчас не знал, что он должен был тогда ответить. Проходили годы, а он продолжал об этом думать — приходя на могилу Масачики и других не забытых товарищей. Санеми продолжал жить, продолжал держаться за свое звание Столпа, раз за разом прихлопывая больше и больше демонов. Ненависти, горечи Санеми не было предела — чем дальше он бежал от прошлого, тем сильнее оно цеплялось ему прямо в горло, не давая сделать и вздоха. Так он жил все последние годы: резал демонов и дышал через раз. Даже внезапная встреча с младшим братом в стенах штаба не выбила его из колеи — Санеми удивительно быстро научился игнорировать его существование и его попытки подобраться к нему ближе. Скоро Генье это надоест, скоро даже до него дойдет, в какое дерьмо он вляпался. И он тоже уйдет, оставит и старшего брата, и дело охотников. Санеми жил этой надеждой и даже почти верил в нее. С возвращением в его жизнь Геньи он снова начал плохо спать. Но с этой проблемой ему уже никто не мог помочь — Мей в его жизни теперь тоже не было. Уже давно, но он все равно продолжал и продолжал вспоминать о ней — особенно, когда снова начал страдать бессонницей даже днем. Он будто все еще ждал ее — просто сам себе в этом не признавался. Санеми снова бежал от прошлого не оглядываясь, не понимая, что бежать было бессмысленно. Прошлое всегда было здесь — в его голове, в душе, в сердце. И Мей, и воспоминания о ней жили там же. — Прошу, оставьте меня здесь еще на день! Посмотрите, у меня ушиб на руке еще не прошел! И синяк на щеке какой!.. Пожалуйста, не отпускайте меня обратно к этому чудовищу, оно меня сожрет!!! Санеми замер, глаза невольно налились кровью. Он и не заметил, как ноги сами привели его из сада Убуяшики к дому Бабочек. Во рту мгновенно пересохло, вены у висков вздулись — этот мерзкий поросячий взвизг он сразу узнал. Зеницу Агацума. Ничтожество, которое падало в обморок раньше, чем Санеми успевал ударить по его залитому слезами лицу. Санеми не переваривал бестолковых бездарей, но еще больше он ненавидел истеричных трусов. Такие на охоте не только себя скорее к смерти подведут, но и своих товарищей. Из таких Санеми особенно старался выбить дурь. Пока было не поздно. Но сейчас он не торопился подкрадываться зверем и выхватывать своей когтистой лапой Агацуму на внеплановую тренировку. Санеми не мог сдвинуться с места — снова задышал через раз. — Зеницу-сан, не переживайте, я вам дам мазь с собой, и ваш ушиб заживет уже через два дня. Вы только не забывайте смазывать руку перед сном, хорошо? Санеми прикрыл глаза, по телу пробежалась дрожь. Знакомая, до одури приятная. Нет, он совершенно точно бредил. Все-таки эти недоумки довели его — свели с ума. Мягкий девичий голос снова забился в ушах — светлый образ Мей в нежном цветочном кимоно живо вспыхнул перед глазами. Она была здесь, она была рядом — там, за распахнутыми седзе дома Бабочки. По десятому разу натирала отбитые руки, плечи, ребра ублюдочного Агацумы мазью. Его мазью. Агацума резко дернулся только тогда, когда Санеми наконец нашел в себе силы переступить через порог небольшой больничной комнаты с одной пустующей измятой кроватью. Агацума снова заскулил загнанной в угол псиной только тогда, когда Санеми наконец нашел в себе силы посмотреть на Нее. Послышался глухой тяжелый удар — Зеницу Агацума с воплями упал в обморок. Он совсем немного промахнулся — не попал прямо в постель. Мей, всего на мгновение замершая в оцепенении, кинулась было приводить своего самого проблемного нового пациента в чувства. Не успела. Жесткая рука Санеми быстро, резко, грубо перехватила ее. Снова заставила застыть в исступлении. Почти в страхе. За жизнь и здоровье Зеницу. — Сам очухается, — тихо бросил Санеми, даже не одаривая взглядом распластавшееся тело под ногами. Сейчас он смотрел только на Мей. Смотрел и видел, что за шесть лет она совсем не изменилась: то же маленькое, побитое усталостью тело; те же светлые, сплетенные в косу волосы; те же мягкие черты лица; те же глубокие черные глаза; те же тонкие красные губы… Санеми невольно чертыхнулся, будто тщетно пытаясь смахнуть наваждение. Но Мей никуда не пропала — она все так же смотрела на него не отрываясь, будто первый раз его видела. Первый раз — такого. Другого. Возмужавшего, огрубевшего, озверевшего. — Давно ты тут? — Санеми наконец перевел дух, вперившись в нее пытливым взглядом. — Я… — она почему-то запнулась, разом забыв, как подбирать слова. — Я еще вчера пришла. Извини, в доме Убуяшики-сама много дел было, я только с вечера хотела идти тебя искать. А ты, вот, сам меня нашел… — Мей неловко сжала ткань кимоно, в черных глазах все еще плескалось волнение. — Ты… изменился. Я тебя почти испугалась. Санеми шумно сглотнул: прожигающий взгляд Мей теперь бесстыдно проходился по каждому его шраму, останавливаясь на открытых груди и руках. Он и правда изменился — совсем зарос ранами, которые ни одна ее мазь не залечит. Даже если Мей очень захочет постараться. — Мне жаль, что я пришла так поздно. Бабушка не хотела меня отпускать, пока я все ее секреты и рецепты не выучу наизусть. Хотя мне все-таки кажется, она просто не хотела меня отпускать. Мне жаль… — она наконец отвела горящие глаза. Она, казалось, только сейчас заметила, что Санеми все еще крепко сжимал ее руку; что Зеницу все еще лежал на полу без сознания. — Хорошо, что хотя бы пришла. — Правда? — ресницы Мей дрогнули, Санеми отпустил ее — только чтобы переступить тело на полу и подойти еще ближе, почти вплотную. — Да, я не думал, что ты придешь. Ты ведь даже писать перестала. Мей не сразу нашлась, что ответить, взгляд ее то и дело опускался на бездыханного Зеницу. Все-таки не то место и время они выбрали для долгожданного разговора и откровений — не то место для встречи после долгой разлуки. Но Санеми было плевать — на Агацуму уж точно. — Я… не хотела тебе сильно навязываться. Все-таки мы оба выросли, повзрослели. И, наверное, многое переросли… — Нет, — Санеми выдохнул эту горькую честность ей прямо в лицо. Тело Мей мелко задрожало — как тогда, шесть лет назад у той самой реки. — Тогда почему ты ко мне не пришел? Не вернулся хотя бы на день? — прошептала она ему прямо в губы, все еще подрагивая. Санеми посмотрел Мей прямо в глаза — он не нашел в них ни укора, ни немых обвинений. Мей просто ждала ответа — любого. Ждала все эти пролетевшие как один миг шесть лет. — Потому что ты осталась там. Я думал, ты осталась там, — пространно кинул Санеми и тут же замолк. Мей поняла его без лишних объяснений. Мей снова понимала его. — Нужно все-таки переложить его на кровать, — ее бегающий взгляд наконец снова перевелся на Зеницу, который все не собирался приходить в себя без чужой помощи. Санеми поморщился, когда она склонилась над телом «немощного» и попыталась было его приподнять. — Не трогай это. Я сам, — он грубо подхватил Агацуму за грудки и одной рукой швырнул его на кровать. Послышалось слабое поскуливание. — Санеми, аккуратней, он же… — Жить будет. Он постоянно у вас тут трется, чтобы вы ему зад подтирали. Не ведись на его нытье. И мазь на него попусту не трать. Губы Мей растянулись в знакомой теплой улыбке — под ребрами Санеми похолодело. — Не переживай, на тебя моей мази тоже хватит. Я же здесь останусь надолго. Санеми ей почти поверил. На мгновение улыбка стерлась с лица Мей, она помрачнела, губы дрогнули. — Отведешь меня к Масачике? Сейчас. Санеми сглотнул снова. Она знала, она все знала — Санеми же сам написал об этом Мичи-сану, а тот наверняка все рассказал. Санеми тогда научился писать всего за несколько дней — грубо, коряво, с ошибками. Чтобы Мичи-сану теперь было от кого получать письма. Санеми старался писать ему не реже раза в месяц. И только Мей так и оставалась без ответов. Санеми без лишних слов взял Мей под руку и повел туда, куда чаще всего он приходил после тяжелых заданий. Прошло уже четыре года, а ему все еще не хватало Масачики — на тренировках, на охоте, в одиночестве. Санеми уже по опыту знал: с этой пустой горечью он еще долго не расстанется — до конца жизни будет вспоминать, будет возвращаться к белому камню с аккуратно посаженными рядом им же самим белыми лилиями. — Так… много, — одними губами прошептала Мей, когда они наконец подошли к тихому, усеянному бесчисленными плитами захоронению. Могил здесь действительно было много, Санеми как-то начинал считать — сбился на девятом десятке. — Будет больше, если всех тварей не перебьем, — сквозь зубы процедил Санеми. Он быстро подвел Мей к нужной могиле. Здесь как всегда было тихо — даже птицы не пели, цикады не трещали. Только цветы глицинии что-то нашептывали друг другу — что именно, Санеми никогда не разбирал. Сейчас он смотрел на Мей, вслушивался в ее слабое биение сердца — оно тоже что-то говорило. Что-то робкое, скорбное. Что-то, от чего Санеми вмиг стало тошно в груди. — Я постараюсь, чтобы вас здесь было меньше, — Санеми вздрогнул, когда Мей осторожно снова взяла его за руку, посмотрела в глаза. Теплый ветер обоим ударил в лицо — Санеми зажмурился. — Я тоже, — буркнул он, отводя взгляд. — Пойдем, мне еще на тренировку с этими припадочными нужно. Когда они снова вернулись к поместью Бабочки, Агацумы уже и след простыл. Правда, Санеми очень сомневался, что этот недомерок уже бежал прямо к нему в поместье — на новую мордобойню. Впрочем, сейчас ему на это было все равно. Сейчас он все еще держал за руку Мей и отпускать ее не собирался. — Тебе… Пора на тренировку? — она озадаченно посмотрела на него, а затем снова коротко улыбнулась. Она тоже успела соскучиться по нему за шесть лет — все шесть лет скучала. Все-таки они оба не переросли это глупое пустое чувство. От которого даже спустя годы по телу разливалось приятное до дрожи тепло. — Подождут, — Санеми притянул Мей ближе, она тут же уткнулась носом в его грудь, выдохнула. Санеми тоже — она все так же пахла травами. Его любимыми вонючими травами. Санеми не знал, сколько они простояли так, обнявшись, вслушиваясь в тихое сердцебиение друг друга — сейчас ему было неважно даже то, что саму Мей уже наверняка снова ждали в доме Убуяшики. Единственное, что сейчас его волновало — они с Мей наконец-то дождались друг друга. И больше они не расстанутся — в это верили и он, и она. И никто из них почти в этом не сомневался. Хотя бы сейчас.