Instagram. Stories.

Так вот, напивался я после этой условки безконтрольно, и в один момент проснулся на больничной койке. Капельница стояла рядом, пошевелиться было очень сложно. Я совершенно не помню, как попал в больницу, помню лишь, как мочился в последний раз за гаражами. Я испугался, что моторика моих мышц повреждена. Но вскоре пришедшая медсестра рассказала, что из-за комбинации сильной интоксикации, повреждённых почек и голодания (кажется, я днями ничего не ел, а только бухал) я потерял сознание. Но всё обошлось, так как скорую вызвали быстро (кто это сделал, я так и не вспомнил) и сейчас меня откачали и будут лечить мои отбитые органы. Я помнил о том, что на мне условка и кредиты. Мне сказали, что лежать в больнице я буду месяц. Хорошо, что мама будет приносить мне мандарины, булки с повидлом и яблочный сок. Появилось время осмыслить свою жизнь, построить планы по выходу из той «жопы», в которой я оказался. Я читал целыми днями книги, стараясь как можно меньше заходить в интернет и социальные сети. Это была необходимая самотерапия, ведь доктор сказал меньше нервничать. Мама принесла мне приключенческие книжки из бабушкиной библиотеки – про золотую лихорадку на Аляске, про фауну сибирской тайги, про выживание на необитаемом острове, про приключения на морских кораблях. Также она заплатила за меня взнос по кредиту во благо моего психического здоровья на время реабилитации, пожертвовав существенную часть своих малых накоплений, которые держались в тайне от отца. Я ценил каждый из дней моего месяца в больнице. Чтение приключенческих рассказов и отсутствие работы – это было прекрасно. Я старался не думать о том, что будет после выписки. Периодически я выходил на улицу прогуляться и посмолить сиги. Мерзко осознавать, что портишь своё здоровье, но как приятно прохладным октябрьским утром пустить первый за сутки дым, получая кайф от поступившего внутрь никотина. После затяжки я делал глоток растворимого кофе «три в одном», который я заваривал себе при помощи старого чайника в коридоре больницы. Мрачный хаос бессмысленного бытия как будто временно отступил, я словно оказался в отпуске от всего этого. Кроме того, меня поразило, как свободно люди общаются друг с другом в больнице. Не зная человека, слово за слово и начинался разговор, и уже через пару минут я слушал рассказы о ликвидации последствий Чернобыля, о войне в Афганистане. Я вступал в дискуссии про политику, литературу, я рассказывал как чинить машину, про современную армию, просто обсуждал погоду, природу, рыбалку, сбор грибов. Люди старшего поколения оказались гораздо более приятными и интересными собеседниками для меня, чем мои ровесники. Возможно, перенесённые болезни, операции и мысли о смерти как-то позволяли людям переосмыслить своё бытие, больше радоваться мелочам, быть добрее. Там, в больнце, никто не кидал понты, никто не смотрел друг на друга свысока. Может мне просто попадались такие люди, или я сам был сентиментален и романтичен. Мой сосед по палате, которому было лет под 60, постоянно сидел с телефона в «одноклассниках» (стоит на всякий случай сказать, что это тоже социальная сеть) и показывал мне на перекурах фотографии своей семьи, своих детских друзей, коллег. Почти никто не выкладывал ни дорогих автомобилей, ни шикарной еды, ни каких-либо других понтов. Бывали редкие исключения, но в основном люди демонстрировали фото своих детей, рыбалки, огорода, питомцев. Не знаю с чем связана разница в количестве и качестве понтов между соцсетями для молодых и людей постарше: в воспитании ли, в образовании, в жизненном опыте или степенью промытости мозга интернетом. И не могу с абсолютной уверенностью утверждать, будут ли сегодняшние дети через 50 лет вести интеллектуальные беседы в больницах, после того, как краем глаза увидят смерть, но наверняка нет. Думаю, что поколение моих родителей будет последним пшиком русской интеллигенции. Но именно оно, такое вежливое и скромное по сравнению с нами, возможно положило начало конца русскому культурному коду, потеряв свою Родину, свой некогда могучий Советский Союз. После реабилитации, с тягостью на душе от неохоты это делать, я вернулся в реальный мир. Необходимо был как-то начать зарабатывать деньги для погашения займов. Я вновь оказался в родительском доме, и так как на мне была условка, ни одна автомойка, ни один автосервис не хотели меня трудоустраивать. Однако я не сдавался и искал всё, что только можно. По частному объявлению я однажды пошёл разгружать вагоны с грузом, но уже через пятнадцать минут у меня заболела печень – следствие полученной травмы. Я где-то месяц раздавал листовки на морозе с утра и разносил пиццу вечером. Но так как всё это держалось на устной договорённости, денег мне выплатили гораздо меньше, чем мне обещали , и настолько меньше, что я не смог выплатить всю сумму моих ежемесячных платежей. Мама накинула мне денег, виновато глядя в пол, объясняя, что скоро она не сможет мне помогать. Я пошёл в кредитные организации и договорился о реструктуризациях моих долгов, и теперь платить мне надо было чуть поменьше, но ощутимо дольше. Быковатого вида громилы при выходе из офиса одной из микрофинансовых компаний намекнули, что компания сделала мне большое одолжение, и что мне не стоит их огорчать, задерживая платежи. Да уж, нормальное такое одолжение – долг под грабительские 300% годовых (дикость, что такое вообще законно), который придётся отдавать под страхом, что мне отобьют те органы, которые пока ещё функционируют нормально. Я ехал в автобусе домой, ломая голову над тем, как же мне теперь зарабатывать деньги. Дело теперь было не только в том, чтобы просто выжить, а ещё и уберечь маму - единственного дорогого мне человека на белом свете, от общения с этими бандитами-коллекторами. Я редко заходил в социальные сети – сам я уже ничего не выкладывал, порой разглядывал свои старые фотки с машиной, девчонками, были там и демобилизация, первая зарплата, окончание колледжа, армейские деньки. Да и тогда мне жилось не особо-то весело, но в то время хотя бы не болели почки и я не мочился периодически кровью, на мне не было кредитов и условки, да и хотя бы я съехал от родителей. Сейчас мне, помимо всего прочего, тяжело даётся пребывание дома, вынужденное соседство с бухим отцом, продолжающим свою тиранию над матерью. И хоть он сильно раздражает меня, съехать я пока не могу. Общаюсь я с ним мало, общение наше токсично. Я, как могу, поддерживаю маму, пытаюсь с ней поговорить и предложить ей новую линию поведения в общении с ним, но у неё, кажется, развился устойчивый стокгольмский синдром по отношению к отцу-тирану, и я ничего не могу толком поделать. Это добавляет своего веса в чаше тягости моего бытия. В «Instagram» тогда появилась новая фишка – истории. Эти исчезающие фото и видео стали для многих любителей похвастаться неисчерпаемым источником для реализации своей потребности прокинуть понты. Чего там только не было – машины, дети, питомцы, еда, драгоценности. Был у меня один знакомый со школы по кличке Панк, только он постил фотографии неба, костра, наступающей зимы. Я всегда не скупился на лайк для него, мечтал, чтобы мы были друзьями с ним, и мы сели бы, задумчиво посмотрели наверх и порадовались красивому небу вместе. Я иногда писал ему комментарии на его «сторис», в которых я подмечал схожесть наших интересов, писал какие-то не лишённые литературного пафоса (в хорошем смысле, ведь это забытая элегантность!) реакции и ассоциации, но он отвечал только «спасибо». А так как сам я навязываться не любил, то мы с ним так и не сблизились. Что ж, он недавно погиб в пьяной драке, и если сейчас вдруг неожиданно что-то и будет после смерти (вероятность этого оцениваю, как низкую), и после того как моё бренное тело плюхнется о московский асфальт, душа моя вознесётся на небеса (ха-ха, и ведь верят в это люди), то хоть сейчас может быть мы с ним подружимся. Смотря на все эти сторис, я уже устал злиться на судьбу и вселенную, в моём мировоззрении просто укоренилась догма того, что мне всегда во всём не везёт, я просто принял эту печальную норму. Но в отличие от моей мамы, стокгольмского синдрома от страданий у меня не развивалось. Радости за своих знакомых, катающих своих детей на коляске возле Эйфелевой башни в компании красивой жены, я не испытывал, но с задачей вызвать у меня зависть и злость, их «сторис» справлялись отлично. Я стал не любить свою жизнь с новой силой. У меня уже не было энергии читать книги, пытаться как-то саморазвиваться. Алкоголь я не употреблял, хоть и хотелось порой, да ещё эти слякоть и холод... Так как вариантов что-то изменить просто не было, я продолжал раздавать листовки и разносить пиццу за копейки, вечерами размещая объявления о поиске работы. От безысходности я зарегистрировался на сайте ремонтников, написав, что я выравниваю и штукатурю/крашу стены и потолки, клею обои, кладу плитку и полы. Я этим никогда не занимался профессионально, но терять мне было нечего. Плюс ко всему, в юности я многое делал по дому с дедушкой. И вот в один из дней по моему объявлению мне позвонили и я, неожиданно для себя, стал мастером по ремонту. Я старался сделать ремонт как можно качественнее, постоянно смотря видео в интернете с практическими рекомендациями. Было что-то общее в ремонте дома с ремонтом автомобилей, что касалось механических конструкций. Времени заказчик мне дал довольно много. Первыми результатами люди, заказавшие ремонт, остались довольны, и так как я был вежливый и аккуратный, мне разрешили при необходимости ночевать в ремонтной квартире на раскладушке. Я полностью погрузился в это дело, и хоть иногда мои почки и болели (особенно, если приходилось таскать мешки), я мог это контролировать путём оптимального распределения нагрузки во времени и не доводить до предела. За первым заказом второй последовал не сразу. За неимением альтернативы, я продолжал каждый день раздавать листовки и разносить пиццу с надеждой получить ещё заказ по ремонту, ещё отзывов на мой профиль, и кто его знает, может потом уже какое-никакое сарафанное радио разнесло бы молву обо мне. Я верил в это, и свободные пару часов перед сном набирался знаний по ремонту, познавая новые и новые области. И в один из дней заказ поступил. На сей раз заказчик попался более конфликтный, однако я со своим заданием справился, хоть и были неприятные моменты, я хотел дальше заниматься ремонтами. Постепенно я перестал заниматься «студенческой» работой - листовками и пиццей, так как заказов стало достаточно. Конечно, занятие это неблагодарное: стараешься, как можешь, но большинство заказчиков оказалось неадекватным, мелочным, неуступчивым. Жёны устраивали истерики своим мужьям, если что-то им не нравилось (а в основном причиной этого было их непродуманное «техническое задание» на ремонт), и злые от промывки мозгов мужья неохотно наезжали на меня, грозя невыплатой или даже физической расправой. А так как юридического лица и доступа к легальному механизму урегулирования вопросов у меня не было (и не могло быть, с моей-то условкой), мне в основном приходилось всё это сглатывать и терпеть периодическую несправедливость. Не знаю, может обо мне пошла именно такая молва, что я тот мастер, который по дешёвке сделает хороший ремонт, особенно если на меня наехать? Хороших, «жирных» заказов мне не поступало, да и не могло поступить, ведь работал я в одиночку, а большие ремонты делаются бригадой. Я порой работал и с другими ремонтниками, которых нанимали параллельно мне. Кто-то работал в фирме, кто-то на прораба, но одиночек как я было мало. Самому работать на прораба «в чёрную» мне не хотелось (мне хватило автосервиса), и так как у меня была возможность оставаться одиночкой, я оставался. Деньги давались мне с большим трудом, но мне хватало на выплату микрокредитов. Так как я произвёл реструктуризацию, мне необходимо было проработать полтора года, прежде чем я мог бы позволить себе снова съехать из родительского дома. У меня появились свободные вечера и дни между заказами, что не могло не радовать. Сил на чтение и саморазвитие у меня особо не оставалось, поэтому я бесцельно проводил время, смотря всякую ересь в интернете. Например, я смотрел «дневник хача». Я искренне ненавидел это шоу, но сморел его с позиции наблюдателя. Я смотрел на то, как этот чудило катается на спортивных машинах, снимает всяких эскортниц и тусуется с дегенеративными представителями золотой молодёжи. Это сопровождалось подобием того чувства, когда я в армии смотрел Хованского, отрыгивающего шаурму, а потом хвастающегося ремонтом в новой хате (ха, ремонт, потом я глянул, как вспомнил – фуфло, а не ремонт), но только масштабы уже были другими. Тематика видео и занятия группы этих людей были ещё более абсурдными, чем обзоры шаурмы, но градус роскошности их жизней просто зашкаливал. Я чувствовал себя таким обсосом, когда они, после того, как отсняли туалеты на какой-то рэп-студии одного их мажоров, обливали шикарных путан шаманским, которое стоило в несколько раз дороже моей ремонтной сметы. Эти видео имели бешенную популярность и бешенную степень абсурда. И я понимал, что тот тренд по деградации нравов толпы, который я наблюдал на протяжении своей скудной жизни, начал гиперболически устремляться в бездну. Я перестал удивляться и расстраиваться этому, и принял это как ещё одну догму, так же, как и свою неудачливость. Но я продолжал презирать это явление, не надеясь, что оно куда-то уйдёт. Затем «дневник хача» стал чем-то вроде ток-шоу, и в нём появился Эдвард Билл. Этот клинический псих прославился тем, что буквально нападал на людей, называя это пранками, шипя на них, напрыгивая, словно петух на жёрдочку, оскорбляя и выводя из себя. Стоило ли удивляться тому, какую бешенную популярность это обрело. Школьники в школе изображали Эдварда Билла, шипя, визжа и бросаясь на более слабых, повторяя дебильные шутки их нового кумира. Факт, что такой дегенерат стал героем нашего времени, и что я так ясно смог предвидеть это, предсказать, предчувствовать, стал в моей личной системе координат защитой диплома по таким предметам, как социология, антропология, и может быть даже зоология . И именно тогда я поймал себя на мысли, что я был бы очень рад, если бы этот имбецил приехал к нам в город и попытался на мне сделать какой-то пранк. Я бы тогда вспомнил всё, чему научился в армии, и, уверен, несмотря на больные почки, я бы сделал то, за что мог затем даже вовсе лишиться свободы. Жизнь моя удовольствия мне не приносит, но как бы я хотел, словно медузу горгону, уничтожить этого идола дегенеративной культуры. Это бы было снято на камеру и разлетелось бы по всем телефонам России, и я, простой несчастный парень, сделал бы хоть раз в своей жизни то, во что верю, за что готов бороться, чем был бы рад блеснуть напоследок. И я понял, что я был готов пожертвовать всем, словно камикадзе, лишь бы нанести урон всему тому, что ненавижу всем сердцем, и с этим чувством готов бы был отправиться в небытие. Все деньги, слава, почести кумира толпы и видного амбассадора мирового одебиливания, вмиг бы обесценились, и вместе со своей жизнью, ненужной и жалкой, я был готов забрать чужую, которая так вредит тому миру, который я когда-то хотел любить и покорить. Также я смотрел интервью, которые снимал человек по фамилии Дудь. И смотрел я их не потому, что мне было интересно их содержание. Эти интервью были нереально популярны, и я смаковал их через призму того, что там спрашивали и отвечали именно то, что интересно толпе. Меня преисполняло чувство гордости за самого себя: я так ясно всё это понимал и так умело предсказывал. Размеры члена, супружеские измены, суммы заработанных денег, стоимость шмоток и зубных имплантов, примитивные взгляды на политическую принадлежность, ну и конечно же бесконечные понты. И помимо этого меня поражал феномен того, что тот, у кого этот Дудь брал интервью, тут же становился модным, будь то рэпер, писатель, экономист или актёр. Это было вроде как круто, например, смотреть и слушать тех, у кого он брал интервью, прислушивался к ним. И как будто бы других деятелей культуры не существовало – лишь те, кто проходил одобрение этой посредственной передачи. Эффект бомбы, которое эти интервью производили, также был невероятным. «Вау, ты слышал, Дудь взял интервью у Пупкина» - и тут же все начинали писать кипятком при образе Пупкина, и восхищаться тому, какой же Пупкин крутой, и какой Дудь крутой (хотя во время интервью говорили они о какой-то ереси). Особенно если этот Пупкин вскользь намекнёт, что он не доволен действующей властью – ну тогда он мгновенно приравнивался к декабристам уровня Муравьёв-Апостол, спасителям России и лидерам светлых сил. Я стал проводить свои дни с фантазиями о том, как бы я хотел причинить вред кому-то из них. Я вспомнил, как я долбил боксерскую макивару, и как это помогало пережить мне стресс. Навязчивой мыслью, словно желание ударить по волшебной макиваре, моё стремление постепенно формировалось в моей голове. Нет, тогда я не собирался делать этого всерьёз, это лишь помогало мне разглядеть в моих мечтах смысл своего существования, который в обычной жизни я не видел. Я с детства мечтал блеснуть, мечтал принести пользу этому миру, готов был в своих мечтах геройствовать, но реальность сложилась так, что я не был к этому никогда даже близок. Я не хотел признаваться себе, что эти мысли, о причинении вреда новым медийным иконам безвкусицы, становятся моими самыми любимыми. Но когда в очередной раз я смотрел, как молодой рэпер-сопляк рассказывает о заработанных миллионах, путём бубнёжки сказок о своих сексуальных подвигах, это было словно сухие ветки подбрасываемые в мой разрастающийся огонёк ненависти. И когда на следующий день я шёл за копейки корчить спину, изнашивать больной организм, молча терпеть, как заказчики выливают на меня ушаты дерьма, я вспоминал лицо этого сосунка, кичащегося шальными миллионами, и, дыша цементом и краской, представлял, как я это лицо немножечко (на самом деле множечко) правлю. «Порчу что-то красивое», как говорил Тайлер Дёрден. Я не понимал, зачем большинство людей этого мира так отчаянно стремятся выжить в нищете, просто ради того, чтобы на протяжении своего существования есть, спать и чувствовать себя ничтожеством. У большинства людей нет интересов, и живут они поистине животную жизнь. Почему они так за неё цепляются? Почему всю свою сознательную жизнь так боятся поднять спину и, хотя бы какое-то время, подышать воздухом свободы, когда их предел - это существовать нищими посреди этой антиутопии? Почему стало так популярно смотреть и завидовать сильным мира сего, зачем это нужно простым людям? Почему они специально делают так (и я в том числе!), смотрят такие передачи, читают такие журналы, чтобы ходить и думать, какой же классный дом у условной там Аллы Пугачёвой, в то время как сами они бедны как церковные мыши? Почему они не ищут спасения из этой антиутопии в каких-то других вещах, например музыке, живописи, походах за грибами, чтении книг о временах Золотой Лихорадки? Почему всем так хочется концентрироваться на факте собственной ничтожности, постоянно думая об этом, сравнивая с теми, кто издевательски легко, напоказ и назло, купается в золоте? Они так цепляются за жизнь, а я вот уже не видел в ней никакой цели. В моей голове пускали корни мысли о том, как бы я мог наполнить ценностью всю свою жизнь, блеснув напоследок, осуществив расправу над видным образцом опухоли современного мира. Время продолжало идти, и гипербола деградации нравов продолжала лететь в бездну.