Глава первая, в которой участковый попадает как кур в ощип

— Ку-ка-ре-ку!

      Где-то над Лукошкиным заголосил петух, его вопли пробивались даже сюда, в холодный каземат. Бледный луч солнца едва заглянул в высокое, слишком маленькое оконце под самым потолком. Осветил небольшое пятно на противоположной стене, нехотя пошарил в помещении, подсвечивая танец пылинок и кусочков соломы в воздухе, и также быстро пропал. Если бы этот скорбный луч смог разогнать тьму и дотянуться до грубого топчана в углу камеры, то можно было бы разглядеть лежащего в забытьи тощего молодого мужчину. Волосы его отросли и сильно спутались, короткая, неаккуратная борода, местами покрытая запёкшейся кровью, покрывала скуластое лицо. Человек вздрогнул и открыл глаза, вставать абсолютно не хотелось, тело лейтенанта Ивашова, а это был именно он, почти не слушалось. Все три месяца, а именно столько он находился здесь, Никита Иванович терзался только одним вопросом: кто так лихо его подставил.

      Он хорошо помнил тот светлый осенний денёк. Яга ещё с утра отбыла куда-то по делам, да так и не вернулась. Он с Еремеевым и Митькой занимались расследованием простой кражонки пары сапог на базаре, когда на подворье послышался конский топот, и в ворота влетела кавалькада из шести всадников. Одним из них был его величество царь Горох. Весь его вид сейчас буквально кричал о том, что монарх был в ярости, и всё же Никита не испугался, а спокойно заговорил:

— Что привело вас сюда? Что-то случилось?

— Бумаги. С моего стола украдены бумаги, те, о которых никому знать не полагалось, — резко произнёс государь и метнул быстрый взгляд на участкового, переглянулся с одним из бояр, словно ведя молчаливый диалог.

      

      Никита немного растерялся. Раньше, даже когда государь кричал и угрожал расправой, от него шла волна гнева и было понятно, что это скоро пройдёт. Сейчас же шестое чувство прямо кричало об опасности. От монарха исходила волна холодной ярости, казалось, он что-то не говорит, знает что-то, присматривается, опасается и ищет подтверждение своим выводам. — Хорошо, а как давно пропали? — царь не отвечал. Он будто бы первый раз в жизни смотрел на Никиту, оценивая, присматриваясь, да и сказал. — А ведь ты последний вчера был у меня. И документы на столе ещё были. Да и видели тебя в компании людей неподобающих. — Кто видел? — уточнил Никита. — И каких неподобающих людей? Если вы, ваше величество, имеете в виду шведского посла, то он обращался ко мне по поводу разрешения на ввоз некой литературы, которая... — Довольно, — Горох выдохнул даже будто бы расслаблено, улыбнулся, но настороженность в глазах никуда не исчезла. — Вот что, сыскной воевода, — получил я вчера сведения, что ты дружбу со шведами свёл, бумаги им присылаешь, да и от подношений не отказываешься. — Клевета, — спокойно возразил Никита, — впрочем, если хотите, можете обыскать. Чужих сюда не приходило, это вам и Еремеев подтвердит. — Сотник на это только кивнул, да и Митька Лобов начал тут же убеждать, что так и было, а смуту вносит тётка Матрёна, которая и с капустой творит такое, что срам сказать-то.

***

      От него осталась, наверное, половина. Такие странные мысли лезли в голову, хотя жизнь стала агонией боли и отчаяния. Болело всё: спина, разодранная кнутом в лоскуты. Когда его допрашивали с пристрастием первый раз — он сорвал себе голос. Тогда ему казалось, что он умрёт от боли, только палач знал своё дело. Нарезая его тело на лоскуты кнутом, он не повредил ничего жизненно важного. Плечи стали источником бесконечной агонии, их выламывали и вправляли постоянно, вот и сейчас он висел на вывернутых руках, едва касаясь кончиками пальцев пола. Снова навернулись непрошенные слёзы. Снова те же вопросы: кто? И за что?

***

      Первые несколько дней после ареста его даже и не трогали. Носили хлеб и воду ровно в том количестве, чтобы не помер от голода. Это потом он уже узнал, что содержание в тюрьме ложится на плечи близких и благодетелей, и те могут передавать продукты. Ему никто и ничего не передавал. Митька Лобов пытался было сунуться, но сказанул лишнего и его в тычки прогнали.       Первый допрос был самым страшным. Лейтенант пытался объясняться, строить логические цепочки, только вот без кнута тут не обошлось, а всё сказанное нужно было подтвердить на допросе слово в слово. На своей шкуре и собственном горьком опыте пришлось постигнуть, что молчать выгоднее. Если молчать, пытают три раза подряд, если сказать хоть слово, то пытки становятся бесконечными.       Снова всё его тело прострелило болью. Раны на спине уже гнили, в груди клокотало при каждом вдохе, кожа на рёбрах и голенях, покрытая ожогами, трескалась и мокла. Пузыри лопались, снова возникали. Этот допрос он тоже хорошо запомнил. На нём присутствовал сам царь. С виду спокойный, в наглухо застёгнутом тёмном кафтане он пытался уловить взгляд Никиты. В серых глазах монарха стояла тоска и боль. Он хладнокровно слушал вопли лейтенанта, когда того жгли вениками, так же спокойно он вышел из застенка, отправился на службу, на встречу с Кнутом Гамсуновичем и только потом во дворец. Только там, в своих покоях, он позволил себе хоть какие-то эмоции. Пил много и долго, орал в голос, вспоминая как Никита пытался на гуслях исполнять «Страшно, аж жуть», бил посуду и бутылки, пугая прислугу, пока к нему не вломился боярин Кашкин и не пугаясь угроз отобрал спиртное и отправил Гороха спать.

***

      Висеть было нестерпимо больно, можно было попытаться балансировать на носках, чтобы плечам стало легче, но Никита не хотел. Откуда-то сквозь туман из прошлой, такой далёкой жизни, из студенческой беззаботности и курса лекций по психологии пришло понимание, что он в стадии принятия. Отрицание, гнев, торг, депрессия…. Всё было стёрто нечеловеческой болью и жестокостью. Его тело терзали не из садистского удовольствия, а для «дела». Это просто была работа для палачей и выполняли они её на отлично. Хуже всего для него была неизвестность. Терзаемый воспоминаниями об обыске, измученный мозг выдавал картинки. Вот один из царских стрельцов нагибается над половицей, привлечённый чем-то. Вот при помощи шила, которое он попросил принести Митьку, поддевает вещь и с трудом достаёт пуговицу. Не просто пуговицу. Аметистовая пуговица со шведского кафтана. Пуговица не посла, а капитана шведского судна. Больше в тереме ничего не нашли. Нашли во дворе, около бани, да ещё так запрятано, как мог спрятать только он. Небольшой сундук с монетами, не иноземными, обычными, лукошкинскими, в количестве, превышающем годовое жалованье сыскного воеводы, инструкции, написанные неизвестно чьей рукой, и даже не это было самое страшное. Книга, оккультная книга с описанием различных ритуалов, среди которых выделялись несколько: сокрытие истины, тайны подсознания и переход из одного мира в другой с вариантами астрологических расчётов. Именно последняя вещь чётко выдавала мотив. Вернуться в свой мир.       Разум Никиты тогда кричал, что это всё не его, что это подлог, что, впрочем, было правдой, и конечно, он пытался возражать, но это было неубедительно. Да ещё и Яга так и не вернулась. Вот и сложилось впечатление, что её сыскной воевода нарочно спровадил. — Вот, значит, как… — Горох посмотрел на Ивашова. Лицо царя слегка побледнело, глаза метали молнии, а на скулах заиграли желваки. Это был недобрый знак. Государь ярился, сдерживался, но уже принял решение. — Взять! — Он кивнул своим стрельцам и те быстро скрутили лейтенанта. Митька Лобов, чуя большую беду, взревел раненым быком и с воплем «Не дам!» кинулся на стрельцов, но был остановлен грозным рыком Еремеева. Тот будто бы даже отшатнулся от Никиты, но что-то промелькнуло в глазах Фомы Силыча, что-то такое, что опальный лейтенант так и не смог понять и принять.

***

      Первый допрос был ужасен. Руки с хрустом вывернулись из плеч, думный боярин, бывший за следователя, задавал и задавал вопросы, лейтенант пытался отвечать, наводить на мысли. Его били кнутом, дожидались, пока он перестанет орать и корчиться, снова спрашивали, и снова били. И так продолжалось до глубокой ночи.

***

      На том допросе, где присутствовал царь, перед ним выложили подробные описания мест, где Лукошкинцы закладывали верфи, какое количество стрельцов отослано для охраны. — Это что? — царь молчал, все вопросы озвучивал назначенный дознаватель.       Это был единственный раз, когда Никита посмотрел в лицо царю. За долю секунды он понял, что изменить ничего нельзя. Это система, это то, что сложилось веками и пока никто не в силах её изменить, и если всё отыграть назад, то царь поступит точно также. Да и во взгляде Гороха он читал свой приговор. Тот, кто всё затеял, хорошо всё рассчитал. Даже без пыток доказательства против него были железные. В этот миг его покинула надежда, он опустил голову, можно даже подумать, что покаянно, и глухо ответил: — Не знаю. Боярин лишь вздохнул, взглянул на царя. Горох твёрдо посмотрел на Ивашова и кивнул. — Что ещё ты успел им отписать?       Никита молчал. Зачем вообще было что-то говорить? Версий нет, подозреваемых нет. Унижаться ещё больше ему не хотелось. Палач, тем временем, поджёг соломенный веник, ещё раз посмотрел на дознавателя и не получив возражений провёл горящим факелом по груди и боку Никиты, немного спустился на живот и задержался, сжигая светлые волосы и наблюдая как горит кожа. Каземат наполнили крики и вонь горелой плоти.

***

      Из воспоминаний о кошмарах его выдернул звук открывшейся двери. Снова зашёл дознаватель, секретарь и палач. Лейтенанта грубо сдёрнули с топчана, подтащили к перекладине и через несколько минут камеру наполнил хруст выворачивающихся суставов и беззвучный крик. Боль и холод доконали Ивашова ещё несколько недель назад, и он уже не мог кричать или говорить, хотя боярин считал, что обвинённый просто пытается обмануть его. Палач критически осмотрел спину, цокнул языком и совершенно спокойно заявил: — Бить нельзя, не то кровью совсем изойдёт. Да и раны некоторые прижечь бы, не то и до антонова огня недалеко. — Успеется, — фыркнул дознаватель, который всё больше сердился на то, что дело не двигается с места. Те подозреваемые, которых притащил Еремеев, давно уже пели соловьями, показывая друг на друга, и только на Ивашова никто не показал. — Что предлагаешь? — Пусть повисит часок, может что и скажет.

***

      Снова тишина каземата навалилась на него. Тишина и боль. Отрешённо, будто бы и не о себе, он подумал, что скорее всего, его вздёрнут за ребро на крюк. Сейчас хотелось только, чтобы у него не хватило сил это вынести. Просто умереть, просто не быть.