Глава четвёртая, в которой проявляются малые последствия больших решений

      Боярин Кашкин мог бы смело называться если не другом, то старшим наставником Гороха. Он помнил его ещё мальчишкой, который вечно придумывал проказы, он помогал юноше удержать власть. Сам Кашкин был другом покойного отца нынешнего государя и искренне считал его сына своей семьёй. Служил для пользы дела и был верен царю. Вот и сейчас явился он быстро, и увидев обескураженное, застывшее в скорби выражение лица царя, догадался, о чём пойдёт речь. — Приготовь гостевые покои, пригласи лекаря. Из толковых, которые раны врачевать хорошо умеют и вызови сотника Еремеева.       Боярин коротко поклонился, кивнул и вышел из кабинета. На душе у государя не то, что кошки скребли, скорее они медленно и с чувством рвали его душу в кровавые лоскуточки. Перед глазами снова встало страшное воспоминание — кричащий до хрипоты Никита, свист кнута, пламя и взгляд, исполненный такой муки, что хотелось всё прекратить, заткнуть уши и больше ничего не видеть и не слышать. Теперь царь понимал, что видеть и слышать этот страшный миг он обречён всю оставшуюся жизнь.       Сотник явился быстро, он понимал, у него всё получилось. Оставался вопрос, а оно теперь кому-нибудь надо? Не слишком поздно? В каземат ехали порознь. В гробовой тишине, думая каждый о своём. Еремеев мог бы собой гордиться, радоваться, что всё получилось, только тяжесть камнем легла на его плечи. Да и царь выглядел не лучше, думая о том, сколь малыми усилиями и при должном везении можно всё разрушить.       Царь и сотник вошли в каземат. Дежурный надзиратель сразу доложил, что узник жив, четыре дня его не допрашивали, кормили раз в день, поили три раза. Никого не звал, священника не требовал. А больше и ничего. Горох махнул рукой, потребовал открыть дверь и отправил надзирателя восвояси.       У единственной тёплой стены, за которой стояла печка, был топчан, с наброшенным на него соломенным тюфяком. На топчане не было никого. Еремеев начал озираться по сторонам и увидел Никиту. Тот сидел в самом холодном и сыром углу камеры, прижавшись спиной и боком к ледяной кладке. Руки в глухих тяжёлых кандалах были вытянуты вперёд, а низко опущенная голова была склонена до самых колен. Казалось, что перед ними образ одного из ранних христианских мучеников. Сделав в ужасе несколько шагов, сотник положил руку на плечо участкового: — Батюшка Никита Иванович, — прошептал Еремеев. Никита вздрогнул, но не поднял голову, он не видел сотника, не видел царя, просто сидел уткнувшись в колени. — Уходи, — сорванным голосом попросил Ивашов, — уходи. — Никита... — только договорить участковый не позволил, перебил. — Ты ведь прощаться пришёл, — это был не вопрос, утверждение. — Зря. Долгие проводы — лишние слëзы. Уходи.       Еремеев растерянно посмотрел на царя, и в этой растерянности Гороху почудился немой укор. Всё, Никита ничего хорошего не ждёт, и лучше бы его не трогать. Но чем больше сторонних людей будут в курсе его бедственного положения, тем хуже всем. И в первую очередь самому Никите, бояре ведь в интригах не одну собаку съели, найдут как унизить или оскорбить. Уж точно не забудут. Горох тихо двинулся к Никите.

***

      Когда-то давно царь угощал участкового чаем. Тогда он приобнял его за плечи, как-то не то по-дружески, не то по-отечески. Сейчас его также приобняли за плечи. Он снова мотнул головой, но, как выяснилось, это был не Еремеев. Тот, повинуясь безмолвному приказу государя, показавшего взглядом на кандалы, пошёл за кузнецом. — Ну-ка, Никита Иванович, посмотри на меня, — голос был спокойный, тихий. Ну, да. Царь всегда умел вести политику и держать себя. Это Ивашов хорошо запомнил, ещё когда тот воплями пугал всех. Его, бояр, слуг в тереме. Вот тогда и стоило уйти. Политика политикой, но и самоуважение нужно иметь.       Участковый поднял лицо, посмотрел в глаза спокойно, без страха и тут же закашлялся, сложившись пополам. Даже показалось, что Горох тяжело вздохнул. Послышались шаги, и пришедший зевающий кузнец забормотал: — Что там снимать-то? Ах это? Не, на весу клёпку выбивать не буду, а то он без рук совсем останется. Тащите его к наковальне.       Еремеев поспешил помогать, но Никита настолько исхудал, что царь справился и один. Не обращая внимания на запах, на то, что кафтан пятнается кровью и гноем, он помог Никите выйти в соседнюю камору и там положил его руки на наковальню. Сам же встал сзади и прижал шатающегося участкового к груди, Еремеев придерживал руки. Звон молотка по зубилу был оглушительный, наконец, заклёпки выбили, и кузнец раскрыл кандалы. В нос ударил запах гноя. Руки под кандалами были чёрно-синие, распухшие. Над запястьями и под самым локтем были глубокие гноящиеся раны. Горох тут же пришёл в ярость: — Ты! — он зыркнул на кузнеца. — Ты что? Ни разу его не расковывал? — Так как же такого расковывать-то, царь батюшка? А? Он же угрожал что загрызётся или вон на портках удавится. И то всё себя холодом приморить пытался. Только отвернись, а он уже в углу, а не на топчане. И как только сил хватало?       Пока царь пытался успокоится, а заодно и устроить поудобнее Никиту, Еремеев уже успел сбегать на двор и принести большую глиняную миску снега. — Полноте, Никита Иванович, ты свободен. Дознались мы, кто тут подсыл шведский, дознались. Сейчас легче будет, — с такими словами он пригоршнями выкладывал снег на распухшие руки, пытаясь уменьшить боль и снять отёк. Снег таял, вода с кровью и гноем стекала на ноги. Никита безучастно смотрел на руки и пытался шевелить пальцами. Получалось слабо. — Принеси из кареты полушубок, поможешь мне его отвезти, а сам поезжай за отцом Кондратом. Мало ли что, — приказал царь Фоме Силычу. Тот кивнул и бросился бегом исполнять приказ.       На каком-то упрямстве Никита стоял, шатался от боли, но стоял. Ему нужно было задать вопрос и услышать ответ, какой бы страшный он ни был. Благо сейчас он чувствовал, что осталось ему немного, лишь бы на кол не посадили. — Ваше царское величество, — это больно царапнуло Гороха, сыскной воевода никогда не обращался полным церемониалом, — что со мной будет? — Лечить, тебя, Никита будем, баня будет, и женитьба когда-нибудь потом будет. А сейчас голову не тревожь, — царь накинул на Ивашова полушубок, делая вид, что не заметил дрожи воеводы, потом вздохнул и подхватил отощавшее тело как невесту. Ивашов хотел было возмутиться, но снова закашлялся, а потом сознание его померкло.

***

      Он не видел, как был бледен царь, не видел испуга сотника. Он видел бред, какие-то странные воспоминания о прошлой жизни. События, люди, лица. Всё что было в другом мире, или не было? Или это не его воспоминания? Он не знал.       Сотник кивнул и выскочил на тюремный двор, быстро вернулся. Вдвоём кое-как дотащили совсем ослабевшего Никиту и разместили в карете на скамье. Надо сказать, езда в таком транспорте то ещё удовольствие. Даже здоровому так ехать неудобно. Поэтому ко дворцу Никита заимел ещё несколько кровоподтёков, несмотря на все старания Гороха.

***

      В тереме была баня, как во многих домах знатных и богатых горожан. Еремеев проявил прыть и приказал протопить помещение, натаскать вёдер с водой и исчезнуть. Банщики расстарались, в предбаннике накрыли чай, поставили мёд, квас, морс в больших кувшинах. Царь и сотник осторожно разместили свёрток с Никитой на скамейке. Еремеев вздохнул и предложил: — Батюшка царь, его бы помыть надо. Я вот что думаю, тёплой водой пару раз окачу, чтобы хоть не пахло, ты его только придержи.

***

      Реальность снова поменялась, неизменной оставалась только боль. Участковый снова попытался отрешиться ото всего. Его воля кончилась и начался произвол. Еремеев, тем временем, осторожно полил его тёплой водой, до приемлемого результата, бережно отмыл ступни, заметив вслух, что они ледяные аки у покойного.       Новое движение заставило выйти из оцепенения, боль разливалась всё сильнее, мутные образы прошлого, а может просто наведённые грёзы, всплывали в воспалённом мозгу, и участковый прошептал: — А полыхнуло знатно. Где все? Где вообще все? Царь и сотник переглянулись, сотник перекрестился и прошептал: — Всё, готово дело, отходит. — Кто отходит? — послышался голос от дверей. — Никому отходить я тут не позволю. Давай ка, государь, переложи его, да я посмотрю, поколдую, может что и придумаю.

***

      Лекарь, найденный боярином Кашкиным не подвёл, он был не молод, но и не стар годами. В бытность свою ещё учеником, принимал участие в военных походах против шемаханцев, перенёс холеру и ничему давно не удивлялся.       На Лукошкино опустились густые зимнее сумерки. Тени по углам начали сгущаться. Отец Кондрат пока не появился, он решил взять всё что потребно для спешного соборования и причастия, закрыть храм и только потом уже идти во дворец.       Еремеев и Горох в этот раз сами отнесли Никиту и посадили на скамью. Ощущая иссушающий жар, исходивший от лейтенанта, чувствуя крупную дрожь и видя совершенно отрешённый взгляд, Горох вздохнул, посмотрел на сотника и тихо спросил: — Где отец Кондрат? — Скоро будет, — Еремеев встал рядом с лекарем, готовясь помогать, если потребуется.

***

      Лекарь вскользь посмотрел на Никиту, покачал головой и раскрыл сундук и начал давать распоряжения, тихо, казалось, что устало: — Губы у воеводы сухие, напоить надо. Нет-нет. Не укладывать, пусть сидит.       Еремеев тут же принёс ковшик с морсом, попытался напоить. Участковый пил еле-еле, будто в горле что-то мешало, но, когда выпил, открыл глаза и взгляд его слегка прояснился.       Спину лекарь решил оставить на потом. Часть ран уже зарубцевалась, другая нет, но это было неважно. Куда больше опасений вызывали ожоги, мокнущие, красные язвы, покрытые пузырями с мутным содержимым, куски омертвелой кожи. Всё это нужно было осмотреть и убрать. Света в покоях было маловато и лекарь, повернувшись к Еремееву сказал: — Нужно больше огня, — Сотник тут же принёс свечу, — поднесите её к ноге, будем….       Больше огня… Эта мысль затопила всё его истерзанное существо. Никита задышал часто-часто, точно заскулил бы, но горло слишком болело и не могло выдавить ни звука. Больше огня! Дрожащий язычок пламени и дальше только боль. В голове помутилось и он несмотря на то, что был слаб, истерзан и голоден, вскочил. Тело само вспомнило уроки бокса. Ближайшая тень, державшая огонь сместилась, издалека слышались голоса. Хук, и тут же последовал апперкот. Мир взорвался болью, казалось, Никите отрывают руки, накатила тошнота, головокружение и он упал.

***

      Горох не знал, ужасаться или восхищаться Ивашовым. Тот, кто только что отдавал Богу душу, сопротивлялся с яростью рыси. Еремееву несказанно повезло, что он ушёл от апперкота. Глядя на Никиту на полу, он попытался помочь ему встать. — Ну что же ты так! Я же помочь хочу! Надо встать. Никита Иванович, надо встать! — Еремеев пытался перехватить хоть как-то своего командира, терзаясь попутно тем, что медленно действовал, долго искал виновных, что не смог уговорить Гороха не применять допрос с пристрастием, только Ивашов не слушал. Он начал дрожать и задыхаться ещё больше. — Лекарь, что ты встал! — раздался гневный голос царя. — Быстро помогай ему! Не видишь, что ли?!       Фома Силыч, наконец скрутил Никиту и уложил его на лавку, невольно причинив ему боль. Лейтенант отвернулся и тут поймал взгляд царя. Тот смотрел виновато, с затаённой болью. Сейчас, казалось, что он лет на двадцать старше Ивашова. Горох вздохнул, подошёл к Никите, взял его за кисть руки, крепко и осторожно, и проникновенно заговорил: — Уж прости, сыскной воевода, за всё что пришлось тебе пережить. Лекарь, он своё дело знает, на ноги тебя поставит и уж тогда я тебя по заслугам пожалую. — Потом обернулся к лекарю и коротко приказал: — Приступай.

***

Никиту снова напоили морсом, сразу стало легче дышать. Он по привычке попытался проанализировать ситуацию, и даже немного получилось, но тут к нему снова подошёл Горох, в руках у которого была небольшая бутылка. — Вот, это тоже надо выпить, — Никита попытался отвернуться от предложенного напитка, но Горох придержал его под лопатки одной рукой, другой поднёс бутылочку к сухим потрескавшимся губам и надавил на них. Волей-неволей пришлось открыть рот. Жидкость была немного странной, но отдавала вишнёвым ликёром, мятой и чем-то невероятно приятным. Куда-то на задворки сознания отошли и пытки, и холод каземата, и драка с Еремеевым. Сознание поплыло, и Никита понял, в чём дело — лауданум. Вот что было в бутылке! Опий пополам с ликёром и мятой, вещь в этом мире сверхредкая, и такая же дорогая. И Горох без раздумий отдал её Никите.

***

      Лекарь теперь неспеша «разделывал» страдальца, тот морщился, пытался дёргаться и отгонять его руками. Опий не сильно уменьшил боль, скорее подарил сонное отупение.       В последствии он помнил смутно как его лечили, даже пытался двигаться, но скорее по инерции. Глядя на то, как царь пытается исправить деяние своих рук, лейтенант Ивашов думал только о том, что вот сейчас он хочет домой. В свой родной, шумный мир, со всеми его радостями и печалями, с глупыми новостями и проблемами. И не надо этого средневековья, магии, Кощеев и царей, магических перстней и бояр. Он хотел обратно, а ещё лучше туда, где ему ещё десять лет и нет проблем, нет жестокости, как в далёком детстве, когда он верил в сказки. Уйдёт вон к тому же лешему, или к Дине с Уной. Станет тритончиком девок сманивать да рыбу ловить. Горло стало расслабляться, и он в бреду прошептал: — А вот интересно, русалки рыбу жарят, или так едят. Не…Сырой я не хочу.       Царь Горох точно бы вздрогнул, если бы не привык всегда и везде подавлять эмоции. Даже его приступы гневливости были показушные. Что у него на уме, и уж, тем более что на сердце — мало кто знал. Сейчас он посмотрел на сотника, и коротко приказал. — Вот, что Еремеев, — Горох снова взял себя в руки, — когда Никита очнётся, ему будет очень плохо и больно. Глаз с него не спускай. В баню, на двор, к девкам — чтобы с ним был. Не ровён час удавится.

***

      Лекарь начал осторожно прокалывать пузыри и срезать слои омертвелой ткани. Сыскной воевода заметался, задёргался, а Горох вспомнил допрос в каземате. Нужно было тогда вмешаться, не допустить, удержать…. Много чего было нужно, да он не сделал. Терзаться этим он не видел никакого резона, поэтому он помогал лекарю. Никита снова очнулся, приподнял голову, и тихо прошептал: — Ну сколько можно-то? Ещё не наглумились? — он снова хотел закричать. Видеть, как «режут» живот и кожу на рёбрах было дико. Под затылок легла широкая ладонь, на грудь немного надавили. — Потерпи ещё немного, сыскной воевода. Он поможет. Руки у него золотые. А потом проси, чего хочешь. — Покоя хочу, — Никита вздохнул и повалился на скамью.

***

      Ивашов откинулся на лавку и застонал. Лежать приходилось на растерзанной спине. Лекарь как мог объяснил, что ожоги должны быть максимально ровными, чтобы было проще их лечить. И всё ведь так разумно, так правильно, так нужно. Царь прикрыл глаза, тяжело вздохнул и процедил: — Что-ж так люто, — Еремеев посмотрел на царя, и сделал вид, что не услышал.

***

      В каземате было проще, там можно было злиться. Злиться на себя за то, что попал под очарование нездешнего мальчишки, который в свои двадцать три года не оброс цинизмом, верил в чудеса и мог говорить что угодно и кому угодно. Как он царь хохотал, когда боярин Мышкин с возмущением рассказывал ему, что юноша дерзок, боярства не уважает и заслуживает самых суровых кар. Боярин Кашкин наоборот, очень уважал Никиту Ивановича, считал, что за такими будет будущее. Пусть нерадужное, но уж точно не такое мрачное, какое может быть. Как же больно было осознавать, что сыскной воевода просто воспользовался положением в своих корыстных целях. Ведь, казалось бы, за шестнадцать лет правления можно бы и привыкнуть к тому, что каждый может в спину нож воткнуть, а нет, было очень больно. Хотелось самому избить наглеца, колотить так чтобы просил пощады, и бить, бить, бить. Хорошо, что не поддался эмоциям. Теперь снова накатывала злость. Подлог! Мерзкий подлог и невинный человек сейчас корчится от боли.

***

      Вслед за этими мыслями память услужливо подкинула картины допроса. Становилось понятно, почему сыскной воевода молчал. Ну как, молчал, орал, так, что почти сорвал голос. Извивался аки уж, но хуже всего был взгляд. Тогда, анализируя допрос, читая отчёты дознавателя, он не мог понять этот взгляд. Теперь вот понял, с таким взглядом хоронят друзей, таким взглядом смотрят на царей. Вот и теперь, во взгляде Никиты проглядывала настороженность. Такой человек слова лишнего не скажет, соображением не поделится, и от этого становилось тошно.

***

      От мрачных дум его отвлёк ещё один стон. Даже самых мужественных людей может подвести тело. Лекарь скальпелем вскрывал пузыри и осторожно, чтобы не задеть уцелевшую кожу, тонкими слоями срезал воспалённую ткань на животе. Теперь было невозможно оторвать взгляд от того, как напрягался живот, пытаясь уйти от скальпеля, да ещё и воевода лежал с широко раскрытыми глазами и смотрел в потолок, слабо реагируя на то, что происходит. Наконец лекарь закончил и начал посыпать раны серым порошком, тот дымился, шипел и спекался в корку. В воздухе повис запах йода и серы. — Раны не глубокие, на животе и рёбрах не будет даже следов, — начал пояснять лекарь, глядя на царя Гороха, — на ногах чуть хуже, но всё же огневица ему пока не грозит. Теперь можно и спину.       Наконец Никита потерял сознание окончательно и уже не мог видеть, как вздохнул царь, как сотник прижимал его поникшую голову к своей груди, пытаясь хоть как-то его утешить. Боль и опий сделали своё дело.

***

      В следующий раз он очнулся и решил, что бредит. Отголоском старинных молитв в него вливался шёпот, даже показалось, что отец Кондрат рядом. Он что-то говорил, царь и сотник стояли тут же, но смысл опять куда-то ускользал. С трудом он сглотнул, попытался облизнуться. Тут же ему подали чашу с отваром, и он узнал травяной сбор Яги, попытался озираться и снова заснул. Соборование окончилось, отец Кондрат оставил короткое напутствие царю и ушёл. — Вот, что, сотник, — царь был уставший, но говорил твёрдо, — воеводе сейчас совсем лихо, пока не очнётся, будем здесь ночевать по очереди. Сейчас ступай, тебя проводят, и позовут, когда надо.       Еремеев только кивнул, бросил взгляд на кровать, в которой лежал бледный Никита, и вышел, а царь Горох опустился в кресло, и только сейчас позволил себе застонать. Всё было ужасно, а ещё не давала покоя книга. Про такие он даже и не слышал.

***

      Вскоре любые мысли отошли на второй план. У сыскного воеводы начал нарастать жар, тело било крупной дрожью и тогда он начинал стонать, пытаться повернуться, дёргать руками, которые лекарь зафиксировал на груди для надёжности, сползать с кровати. Он потом ничего не помнил, к своему счастью, зато помнили Еремеев и царь, и оба были уверены, что не забудут до конца жизни. Четыре страшных дня он был на грани, разговаривал с людьми, которых здесь не было. Непечатной бранью поминал какого-то старшину, потом задвинул длиннющую речь, из которой присутствующим было понятно только сочетание «караульная служба», потом сел рывком, сказал про чёртов будильник и рухнул снова.       И царь, и сотник молчали, каждый думал о своём, и каждый понимал, что скоро Никиты не станет, и только Митька Лобов, таскавший отвары, сборы и зачарованные повязки от Яги, верил, что Никита Иванович проснётся. Митька оказался прав.