Глава пятая, истоия Горазда

      Пока Никита Иванович метался по жаркой кровати, пока его в четыре руки удерживали, и то с трудом, чтобы лекарь мог осмотреть его, в Лукошкино жизнь текла своим чередом. Приближалось Рождество и на базары везли гусей, уток, солёную рыбу, гадов морских, оленину с севера. Жизнь била ключом. Скрипя полозьями по снегу, в северные ворота, города втекал большой рыбный обоз. Бородатые немногословные поморы восседали с видом древних воинов, с обозом шли крестьяне на отхожие промыслы, ремесленники, охрана обоза и просто зеваки. Город посмотреть и себя показать. Именно один такой паренёк и привлёк внимание стрельца. Парень, явно деревенский, в простом сером, штопанном и чистом армяке, в валенках явно большего размера, кудрявый и румяный с таким восторгом в зелёных глазах смотрел на купола собора, что это было умильно. Проходящие мимо купчихи давали ему копеечку, он кланялся, благодарил и глазел, прикидывая куда идти.       Не этим он привлёк внимание стрельца. Ермолай, недавно попавший в сотню, был очень наблюдательным. И под крестьянским армяком, и за маской наивности он разглядел и хищную грацию движений, и ловкость и приличную силу в сжимающихся ладонях. Вот паренёк полез за пазуху и быстро достал ломоть хлеба. На долю секунды мелькнула одежда, и стрельцу этого хватило. Под армяком был чёрный, шитый серебром кунтуш. Стрелец приблизился и вежливо спросил: — Откуда к нам? Надолго ли? — с высоты своего роста он заглянул на то место, где валенки переходили в шаровары. Так и есть, под валенками были сапоги. — Ой, дяденька, — голос у парня был как у подростка. Звонкий, высокий, — рыбку торганём и к мамке в деревню. Под Ангелов град. Там рыбалить и рыбалить, аки апостол Андрей. — Нравится в столице? — Очень, дяденька. — Ну, держи, — он протянул парню серебрушку. Тот ловко подхватил монету левой рукой, правой будто что-то придержал. Едва заметно. Остальные стрельцы не поняли. Смотрели на славного паренька с умилением. — А звать-то тебя как? — стрелец готов был поклясться, что под армяком у парня меч из хладного железа, кинжал из серебра и пучок полыни. — Горазд, дяденька. Горазд кличут. — Хорошо, Горазд. Я запомню. — Не сомневаюсь, дяденька, — и парень ввинтился в толпу. — Эй, старший! — окликнули Ермолая, а он и правда был старший в своей тройке. Еремеев заметил старательность и сметливость парня и активно способствовал его карьере. — Что не так-то? — Всё хорошо, — стрелец не спешил делиться наблюдениями. В конце концов появление этого Горазда, да и Горазда ли вообще, было не рядовым событием. И ведь ещё доказать надо. Еремеев всегда твердил, что любое своё слово надо доказать. Так ему сам Никита Иванович, сыскной воевода, говаривал. А Никиту Ивановича Ермолай заочно уважал. Правда, будучи деревенским и никогда в глаза сыскного воеводу не видавшим, он считал, что Ивашов невысок ростом, кряжист и силён, убелён сединами и носит окладистую бороду. Он хотел проситься под начало сыскного воеводы, но пока он обучался, пока делом доказывал, что не глуп — сыскной воевода отбыл по делам важным, государственным и зело тайным. Вернулся сам Никита Иванович недавно. Ермолай снова было сунулся, но ближайший соратник сыскного воеводы — Дмитрий Лобов, посмотрел на него как на полоумного и сказал: — Батюшка сыскной воевода только после трудов непосильных, забот столь тяжких, что и не вынести, и скорбей столь тяжёлых, что мы и не видели, гостит в тереме царском, и не след нам его беспокоить пустяками и скорбями малозначительными. — Видя, однако, расстроенное лицо молодого стрельца, добавил. — Ты ко мне приходи, как можно будет, так я тебя к нему приведу. Вот и сейчас, пытаясь разыскать в толпе вихрастую макушку парня, Ермолай думал о том, что надо присмотреться. — Иван! — сразу же подскочил ещё один стрелец. — Останешься за меня. Давно что-то мы не ходили по базару и окрестностям. Пройдусь-ка я.       Базар привычно шумел. Отовсюду слышался радостный гомон, кто-то продавал горячий сбитень, кто-то расхваливал баранки. Мясные прилавки ломились от свиных полутуш, копчёных и солёных окороков, гусей. Вон немец, Кнут как-то там, посол, заправлялся горячительным у огромного, преимущественно в ширину, торговца. Вон несколько нищих, чистых и опрятных, крестились, кланялись в ноги православному люду, и люд православный давал хлеб, конфеты, иногда колбасы. Базар и базар. Такой же, как и всегда.       Вдруг почти у самого выхода к английскому кварталу он заметил рыжего растрёпанного верзилу. Эту харю он помнил хорошо, вот кого в острог дальний давно пора было сажать. Гнилушка, так прозывали этого мужика, отродясь не работал. Промышлял он тем, что отбирал деньги у приезжих торговцев, грабил подмастерий или молодых мастеров. А мог и покалечить ради своего жестокого удовольствия. Вот и сейчас, он одной рукой держал за плечо худого и невысокого паренька в войлочной шапке. Он пытался отстранить руку Гнилушки, тот дёргался, судя по выражению лица скалился и пытался трясти свою жертву. Ермолай решил вмешаться и быстро двинулся к ним. Гнилушка против обыкновения не убежал, он стоял на месте как истукан, а вот парень оказался знакомым. Это был Горазд, но не это поразило стрельца. Гнилушка плакал, и пытался явно удержаться на ногах. Левой рукой он баюкал правую, пальцы которой теперь посинели, распухли и торчали под странными углами. — Что здесь происходит? — Ермолай уставился на Горазда и Гнилушку. Последний что-то нечленораздельно промычал и был готов в голос разрыдаться. — А это он дяденька от покаяния, — звонким голосом заметил Горазд и повернулся к Гнилушке. — Плохо это, ну не божеское дело последнюю деньгу у сирот отнимать! Вот что творишь? Ладно, Бог простит, и я прощаю. Ступай поздорову.       Гнилушка только этого и ждал, всё также баюкая руку и уже рыдая в голос, он кинулся наутёк и скоро скрылся в толпе, а Горазд обезоруживающе улыбнулся и вразвалочку пошёл к английскому кварталу. Строгий и чопорный страж уроженцев острова подошёл, зыркнул строго и отскочил, когда парень отогнул полу армяка. В итоге в спину Горазда уставились две пары глаз. Изумлённо-восторженная англичанина, и хмуро-подозрительная Ермолая.

***

      Свернув за последний дом английского квартала и пробираясь к трущобам Горазд, зашагал намного увереннее, и, вроде даже не заметил, как стрелец шёл за ним на почтительном расстоянии. В Весёлый Дом Горазд вошёл уставший, растрепанный и сердитый. Впрочем, сердит он был всегда. — Эй, есть кто жив в этой богадельне? — голос его теперь изменился. Властный, более мужской, чувствовались нотки превосходства. Красуясь, скинул армяк, стащил валенки и расправил плечи. Теперь стало заметно, что Горазд скорее невысок, сух, ладен и ловок. Одет он был не просто дорого, скорее роскошно. Кунтуш испанского чёрного бархата, расшитый серебром, из-под воротника было видно, что жупан на нём шёлковый, сапоги искусной выделки облегали ноги, как вторая кожа. Он повернулся к окну и стало видно, что к груди у него приколот сухой букетик полыни, на поясе действительно перевязь с коротким мечом и серебряный кинжал, а у воротника красуется цеховой знак в виде кола, прокалывающего могилу.       Ермолай едва успел присесть под окно. Его подозрения подтвердились. В город заявился сечник. Это было не к добру и об этом срочно нужно было доложить сыскному воеводе.       Горазд ещё немного покрасовался и увидел деда Панкрата. Старик хитро прищурился и спросил: — Ты в курсе, что за тобой следили? — Конечно, — Горазд расплылся в улыбке, — пусть. Захотелось ему себя умным почувствовать. — Затем он посмотрел на Панкрата и заявил. — Есть хочу! Устал с дороги. — Сейчас, сейчас, Гораздушка, — засуетился старик, — сейчас, хороший наш, всё дадим. — Не лебези, — нахмурился сечник, — значит так. Мне мутненькой шкалик, и пирогов, и груздей солёных, и сметанки, и щец горячих. Если что-то ещё, я скажу. — Сейчас всё будет. Эй, Сенька-Венька, слышали?       На стол стали живо подавать еду. Горазд перекрестился, сел на лавку, взял большой ломоть серого хлеба и с наслаждением попробовал щи. Одобрительно кивнул, махнул стопочку и снова стал есть. — Что так долго, Гораздушка? Мы же ещё по осени в Кряков писали. — А я и не в Крякове был. За Ливорно обретался последние полгода. Итак, что за дело? — Девки стали пропадать. Уже пять девок сгинуло, а мы и понять не можем что и как, — Панкрат вздохнул, плеснул себе мутненькой, залпом выпил и следом отправил в рот солёный груздь. — Что-то не похоже, что тут кто-то пропадает, стрельцы по базару, аки гуси важные, выступают. Хоть в печь сажай да с яблоками к Рождеству подавай. Так что не так с девками? Как сгинули? — Эх, помянем их, безвременно сгинувших, — старик налил себе ещё, снова выпил, закусил, на этот раз куском копчёного окорока. — Распотрошили их. Как курят. Мы тут с мужиками покумекали и решили, ну не может человек такое устроить. Никак не может. Это утопленник, или карга какая, или что похуже. К тому же… — Погоди-ка, — Горазд остановил болтовню старика движением руки, — сначала давай о деле. Сколько платишь? — Гораздушка, ну что с нас сирых и убогих возьмёшь? Пятьдесят. — Золотом? — ухмыльнулся Горазд. — Мало! Двести пятьдесят. — Я серебром хотел, — насупился старик, — нет у нас много денег. — Ваши проблемы, значит мне десять монет золотом за беспокойство, и я поехал. — Эй, ты чё? Да ты это? — с лавки поднялся Сенька, Венька ещё раздумывал. — Так, сегодня я добрый, поэтому этот краснобай встаёт и уходит. Или Венька его похоронит. — Чё эт… — Горазд стоял уже рядом с Сенькой, к горлу которого был приставлен нож. — Гораздушка, стой. Сенька-Венька оба брысь. Хорошо. Двести пятьдесят, так… — Четыреста, — спокойно поправил сечник. — Это как? Без ножа же режешь. Панкрат растерялся. — Спасибо скажи, что я твоих бугаёв пощадил. Им же спасибо скажешь, что поперёк тятьки говорят. Вот тебе и цена. — Горазд, ты же сечник. Ты же людям должен помогать. — За должен, пусть вам ваш сыскной воевода помогает. Слава о нём аж до Крякова дошла, говорят, что он святее папы Римского.       Дед Панкрат посмотрел на Горазда, нахмурился и сказал: — Не хочу звать Никиту Ивановича, прикроет нам всё дело, много кто пострадать может, но скажу. Он справедливый, честный и немного наивный. Не кори его напрасно. Горазд рассмеялся, зло, заливисто и голосисто: — Да если он и в половину такой как ты, старик, говоришь, я сам в пояс этому воеводе поклонюсь. Так что? Готов платить? — Готов, — вздохнул Панкрат. Задумался и спросил. — А вдруг душегубец — это человек? Ты… — Людей тоже выслеживаю. Не всех, но таких, бывало. Цена не изменится. Рассказывай. Долго Панкрат рассказывал Горазду обо всех происшествиях, о состоянии тел, о том, что кажется, видели несколько раз тень, сгубившую девок, вот только схватить не смогли. И уверены все, что не человек их погубил, а нежить какая-то. — Дела, однако, — Горазд запустил руки в вихры. На фоне румяного лица кисти рук казались бледными, будто бы и вовсе не живыми. — Мне нужно осмотреть тела девок. — Так нету же. Похоронили от греха. — Ничего, пока посмотрим, а по весне откопаю и разгляжу, что осталось. Ты мне лучше, старик скажи, ничего из органов не пропало? Ну печень там, или сердце, или мозг, может кто выел? Панкрат побледнел, его затошнило, и он выпил ещё, на этот раз без закуски. — Не знаю. — Ясно, — кивнул Горазд, — берусь. Он встал и направился к выходу, обдумывая, какая тварь могла погубить жриц ночного труда. — Гораздушка, — заговорил старик, — хочешь, у нас живи. Потом, когда… — Сделаю дело ты выкатишь мне счёт, — осклабился Горазд, — нет уж. Есть у меня ночлег. Да и посмотреть на святого воеводу охота.       Дверь хлопнула и, петляя в темноте по трущобам, Горазд вернулся на рыночную площадь к рыбным обозам. Там его окликнули: — Эй, парень, заработать хочешь? — А кто нет-то? — снова звонким мальчишеским голосом отозвался Горазд. — Тогда давай, помогай товар выкладывать.       Горазд подскочил к прилавку и начал быстро раскладывать рыбные хвосты, напевая то песенки, то молитвы хорошо поставленным мелодичным голосом. Сзади послышались шаги, несколько стрельцов посмотрели на торговцев: — Хорошей торговли, — сказал один и Горазд узнал стрельца, которой следил за ним, — откуда рыба? — Так из Ангелова града, дяденька, — с только одному заметной насмешкой в голосе сказал Горазд.       Сечник работал весь день, разгружал мешки, раскладывал товар, готовил тузлук, чтобы рыба просаливалась на месте и смотрел, смотрел, и слушал. Все слухи, сплетни, рассказы о нежити. Всё было в рамках рождественских страшных историй. Нужно было осмотреть трупы или ждать новой жертвы. Одного Горазд опасался, что это человек, а человек, как известно, самый жестокий и беспощадный зверь. Правда, тосковать сечник не собирался, нет ничего лучше, чем подшутить над тем слишком наблюдательным стрельцом. Ну а пока можно и осматриваться, и думать. Сегодня утром проверить, не завёлся ли в портовом квартале туманник. Мешки кончились, и торговец позвал парнишку есть, протянул большую миску и спросил: — Как зовут тебя, парень? — Гораздом кличу, спасибо, дяденька… — Кузьма, — улыбнулся мужик старательному и уважительному парню. — Заработать хочешь? Чтобы в Лукошкино остаться? — А кто не хочет? Что делать надо? — Грузы, прилавок. — Только дяденька, я постоянно не могу. Я ещё в учение отдан.       Сечник соврал, предложение он принял, чтобы не вызвать подозрений. — Ничего, заходи как-нибудь, а сейчас топай в лавку. Спать! Горазд кивнул, устроился на тюках с рогожей и скоро заснул. Правда, в этот раз сон был тревожный, старый и неприятный:       Мелкий противный дождь моросил не переставая. Здесь в лесу было влажно и жарко. Шею нестерпимо жгло, волосы свалились в колтуны под которыми кишели вши, наверное были и язвы, и опарыши. Почесаться было просто невозможно. Маленький лесной чёртик бежал впереди, махал копытцем, постукивал и плакал. Да всё равно. Он шёл, едва переставлял ноги, сбитые, в лохмотьях. Вся одежда за какие-то три дня стала лохмотьями. Вот из болотца вынырнула кикимора, ахнула и спросила: — Да кто же тебя так?! Да за что же?! Да ведь лютость-то какая! Уж лучше бы убили! Он зло повернулся, стал виден цеховой знак и просипел: — Ты в уме ли? Ты видишь, по ком плачешь? — Вижу, вижу. И мне тебя не жалко! — только слезы градом катились по лицу кикиморы. Она посмотрела на чертика. — Анчутка, проводи его. Черт побежал дальше и, наконец, стало видно зелёный купол магии и избу на ногах. Приблизившись вплотную, путник, устало зашептал: — Избушка, избушка, встань по старому… И свалился без сил. Кто-то начал трясти его за плечо, сначала легко, потом сильнее и сильнее. Наконец Горазд распахнул глаза. — Парень, ты стонал во сне. Что случилось? — А? — Горазд наивно хлопал глазами. — Ничего, дяденька, ничего. Мамка моя где? Вдруг что не так? — Хорошо всё с ней, парень, — Горазда потрепали по голове, не заметив, как он скривился. — Заработаешь, платок ей купишь. — И то правда, дяденька.       Горазд кивнул, устроился на тюках с рогожей и скоро заснул. Правда, в этот раз сон был тревожный, старый и неприятный. Баю, бай да люли, Хоть теперь умри,       Заунывное пение вливалось в уши, ползло мурашками по спине. Он очнулся от собственной вони, этого пения и запаха серы и каких-то трав. Тот же мурлыкающий голос что пел, теперь говорил: — Руки, руки — это хорошо. Они-то как раз и нужны. Очень нужны, — послышался скрежет металла, и истошные мольбы: — Прости, умоляю! Эти руки, они больше не сделают зла. Я в монастырь уйду, постриг приму, умоля….ААА! — истошный вопль и скрежет ножа по костям… — Пощади! — голос захлёбывался рыданиями. — Ну что, ты, касатик. А ты сам ли девок тех щадил? Нет, не щадил. И кровь тоже вот нужна, правда, Васенька?       Большой и толстый кот муркнул, потёрся о сечника и прыгнул на пол. Снова послышался крик. Сознание уплыло. Снова послышалась песня: Завтра у матери кисель да блины, - То поминки твои. Сделаем гробок Из семидесяти досок,       И снова знакомый голос, на это раз к нему обращённый, со странной и страшной колыбельной. На этот раз очнуться было куда как приятнее. Ничего не болело, а из волос частым гребнем кто-то вычёсывал вшей, тонкие и нежные пальцы втирали в кожу головы настой, которой сначала жёг, а потом становилось хорошо. Выкопаем могилку На плешивой горе, На плешивой горе, На господской стороне. В лес по ягоды пойдём, К тебе, дитятко, зайдём       С криком он сел и схватился за голову. Его трясло, как осиновый лист на ветру, а потом он с ужасом уставился на свои руки. — Руки? Это не мои? Как? — он озирался, пока не увидел старушку, сидящую у печи. — Бабушка? Это же не моё, — он с ужасом посмотрел на руки. — А владельцу без надобности. Твои уже не добыть было. Сгнили, поди, уже. — А этот… Ну тот… — О, он полезный, — беспечно заметила старушка, — вот и руки пригодились. И кровь есть, и Васенька наелся. Он же всё же Баюн.       Сечник дёрнулся, почесал шею. Руки двигались идеально, если бы только не уродливые рубцы вокруг локтей. — Почему ты мне помогла? — Да просто так, — ответила старушка. — Думаешь, я что ли сильно люблю, когда навь бушует? В баньку хочешь? — Не знаю. Я просто…       Горазд вскрикнул и проснулся, вытер холодную испарину, умылся и вышел из лавки. Он направился к Весёлому дому, нужно было обойти окрестности, и по дороге не отказал себе в удовольствии. Помахал стрельцу Ермолаю, улыбнулся и сказал: — Доброго утречка, дяденька.       Появление сечника встревожило, нужно было доложить сыскному воеводе, чем Ермолай и решил заняться. Он ещё две недели патрулировал квартал и неизменно натыкался на Горазда, тот либо выгружал товары на прилавки, либо крутился у портовых и разбойных кварталов, либо болтал с работниками и обозниками. Можно было принять его за обычного мальчишку, но Горазд всегда то случайно показывал гильдейский знак, то армяк распахивался и стрелец видел приколотую к груди полынь. Всё проделывалось виртуозно, быстро и не было свидетелей, а сечник ещё издевательски здоровался и называл его дяденькой.       Прошло Рождество, откатились назад святки, и стрельцы поговаривали, что Никита Иванович вновь в розыскной избе, думу думает. Ермолай решился, и как-то утром пришёл в отделение. Как раз дежурил Еремеев, он посмотрел на стрельца и спросил: — Что случилось? — он знал этого парня и понимал, что просто так он не придёт. — Допусти меня к Никите Ивановичу, это важно, — попросил Ермолай. — Батюшка сыскной воевода недужен. Мне скажи, ежели что не так. — Что-то страшное творится в Лукошкино. Прибыл сечник, уже четыре недели как, и не идёт дальше. Еремеев задумался, потом вздохнул и сказал: — Идём, сейчас расскажешь.       Ивашов сидел на лавке, без формы, поджав босые ноги под себя, он рассматривал морозные узоры. Они, почему-то, убаюкивали одним своим видом. — Батюшка сыскной воевода, — окликнул Еремеев, а Ермолай застыл. Не так он представлял себе Никиту Ивановича. Вместо высокоумного мужа средних лет, перед ним сидел парень, едва ли старше его самого. Худой, глазастый и задумчивый, — тут дело не терпит отлагательств.       Воевода кивнул, хотя казалось, что далось ему это с трудом. Он даже имя стрельца вспомнил, видел его один раз: — Говори, Ермолай. — В городе, в разбойном квартале, появился сечник. Зачем приехал, никто не знает, но приехал не по чину. Значит, дело какое-то есть.       Никита задумчиво кивнул, мысли шли тягуче, а новое дело не вызывало в душе отклика. Еремеев глядя на это пришёл на выручку: — Как так не по чину? — А вот так. Им же златом платят, камнями, почётом. Вон, год назад, папского легата два сечника сопровождали, так там и кони вороные, и сбруи золочёные, и кунтуши последней моды. Да и надменные они все, что греха таить-то. А этот пришёл с обозом, пешком, как работник, в армяке и валенках, но меч при нём. Так что беда в городе. Никита Иванович вздохнул, нужно было ответить, не обидеть. — Приходить в Лукошкино не противозаконно. Есть какие-нибудь дела сейчас? — Нет, батюшка сыскной воевода. Только пьют православные много, а с другой стороны — кто не пьёт? — Хорошо. Тогда понаблюдайте за ним, думаю, у него просто свои дела здесь. И впервые острое чутьё Никиты дало осечку.