Глава девятнадцатая, в которой Ивашов спасает кого-то сам

      Ночь толком поспать не удалось, снова одолели дурные сны о прошлом. На сей раз Никита видел во сне тёмный подвал и бабу Ягу в нём. Только она его пугала. Была моложе, он и узнал её только по разноцветным глазам. Она что-то пела, ласково-ласково, тихо-тихо, но от слов шёл мороз по коже. «Завтра у матери кисель да блины, то поминки твои» до сих пор в ушах набатом звучали слова страшной колыбельной. Проснувшись в холодном поту, Никита понял, что время только три утра, пить хотелось неимоверно. Сыскной воевода поднялся на дрожащие от напряжения ноги, дошёл до стола и плеснул себе воды в большую кружку. — Начался денёк, чую, теперь всё пойдёт не так.       С такими словами и мыслями Никита снова засел за дело. В голове созрело какое-то подобие плана. Первое, что нужно было выяснить, откуда взялась булавка. Потом аккуратно узнать, кто из иноземцев говорит на английском языке со странным акцентом, хотя, это, наверное, третье. Второе, узнать, как выглядит этот странный акцент. И это было очень трудно. С английским языком Никита не дружил. Знал несколько дежурных фраз и кучу бранных слов, последнее благодаря старым кассетам с одноголосным переводом. Как тут понять, кто говорит правильно, кто безграмотно, а кто со странным акцентом. Да и зная жителей Торгового квартала и Немецкой слободы, становилось ясно, что трудностей будет очень много. Вся их законопослушность заканчивалась ровно на том, чтобы быть вежливыми, не грубить, возмущаться чужими проступками и ничего не говорить по делу. Оставалось надеяться, что в этот раз жители Слободы хоть как-то помогут. Всё же две немки погибли.       За такими раздумьями сыскной воевода провёл часа полтора. Решил записать ещё несколько вопросов, потянулся и увидел, что бумага уже закончилась, да и чернил маловато и решил пройти в хозяйственную половину терема, чтобы принести ещё.       Никитино везение, если бы про него кто-то знал, должно было стать притчей во языцех. Царский терем строился не просто так. Как выяснилось, рядом с гостиным покоем, где дожидались аудиенции бояре и другие просители, была весьма интересная комната. Если встать ровно по середине, было очень хорошо и чётко слышно, о чем говорят просители, дожидаясь царя. Следующая комната была обычная кладовая с писчим припасом, куда и направлялся Никита, да из-за того, что зрение впотьмах немного подвело, зашёл не туда. Он хотел уйти, но тут услышал злой голос Бодрова: — Терпеть такого нельзя. Этот аспид милицейский уже и личных комнат в царском тереме удостоился, и в дворянство пожалован. Надо царю батюшке в ноги кинуться и прямо сказать, чтобы гнал он этого негодяя как можно дальше. — Не прогонит, — и Никита узнал Афанасия Григорьевича Камышова. Боярин неизвестный, рода не древнего, служивого. — И так даже лучше нам всем. — Да чтоб он провалился! — зло пожелал Бодров. — Уже было такое, — этого голоса Никита не узнал, — помнишь, как год с гаком назад Никита исчез. Помнишь, что здесь творилось? — Да уж как не помнить, — несколько сдулся Бодров, — вообще думал, что меня повесят. Как царь батюшка зол был! Царствие небесное дедушке моему, Ивану Трифоновичу, его заслугами помилован. — Я про то и толкую. И с сыскным воеводой плохо, только без него ещё хуже. Бодров не отвечал, а другой голос продолжил: — Помнишь, год назад, царь тебя пожаловал деньгами? Не напомнишь, почему? — Потому что этот очнулся, — процедил Бодров сквозь зубы. — То-то и оно. Как ни крутись, а он будет тебе заступником, ежели чего. Бодров зло зарычал и обратился к кому-то ещё. — А ты, Артемий Павлович, что молчишь-то? Ты хоть нам и не ровня, а говори. Что ты всё ходишь и ходишь сюда? Не примет тебя царь. Он решения не изменит. — Я Никите Ивановичу в ноги кинусь. У меня ничего не осталось кроме сына, если кого царь и послушает, то его. Никита дослушал, задумался, а потом пробормотал: — Да уж, вот тебе и роль личности в истории.       Он, конечно, знал, что царь на норов крут, но всё же казнями в Лукошкино не развлекались, рук никому не рубили, да и мораль была довольно близка к девятнадцатому веку Земли. Если бы Никита любил читать хоть что-то, кроме детективов в детстве и профильных дисциплин в школе милиции и на юрфаке, то понял, что этот мир движется в направлении стимпанка, плотно спаивая магию и технологии.       Постояв несколько минут и слушая дальше недовольные речи, он решил всё же взять чернила и бумагу, а за одно и побольше узнать о том, кого Бодров назвал Артемием Павловичем. Может получится помочь старику. Сыскной воевода вышел из комнаты и наткнулся на одного из царских стрельцов. Тот, против обычной мрачности и отстраненности, только понимающе улыбнулся и спросил: — Вызвать сюда кого? Послать за кем? Ивашов сначала даже растерялся, а потом уточнил: — А стрельцы разве не только приказы царя выполняют? — А это тоже его приказ. Глаз с тебя, сыскной воевода, не спускать. Если что потребует — исполнить или доложить мне. Ивашов снова почувствовал себя в клетке, но что было поделать. Можно подумать, что в его время за безопасностью первых лиц государства не следили. — Хорошо, — Никита решил не скромничать, — там боярин, Артемий Павлович. Я хотел бы с ним поговорить, без лишних ушей и свидетелей.       Никита понимал, что царь всё равно узнает всё, но не хотелось бы, чтобы и до бояр дошли слухи.       Из разговоров он понял, что его арест был скрыт, и все думали, что сыскной воевода пропал без вести. Горох бушевал, карал направо и налево, и потом, в дни освобождения его, также направо и налево миловал и одаривал.       Стрелец кивнул и проводил сыскного воеводу в маленький кабинет, в котором обычно дьяки вели учётные записи имущества. Через несколько минут туда же, не веря своему счастью, зашёл и Артемий Павлович.       Старик, как выяснилось, был достаточно молодым мужчиной, которому не было и пятидесяти лет. В темно-каштановых волосах поблескивали седые волосы. В целом, мужчина выглядел моложе своих лет. Лицо его было усталым и измученным. Сыскной воевода морально приготовился, что сейчас мужчина упадёт на колени и понесется излияние и челобитные. Что поделать, эпоха такая. Проведя здесь почти два года, сыскной воевода начал понимать Петра, почему тот пинался да за волосы таскал. Тяжело, знаете ли, работать, когда кто-то скулит, лебезит и двух слов связать не может. Мужчина устало вздохнул и тихо сказал: — Батюшка Никита Иванович, хоть ты не откажи. Сына пожалей, один он у меня.       Ивашов вздохнул, достал лист и приготовился писать. Вот так в процессе и выяснил, что почти полтора года назад, а по прямым подсчётам как раз после особо жестоких допросов, двое молодых сокольничих не придумали ничего умнее, как устроить драку на заднем дворе царского терема. Дурь и удаль молодецкая в голову ударили, да так хорошо, что, сцепившись кубарем они, высадив раму, влетели в окно подвальной кухни. Грохот стоял невообразимый, кухарки визг подняли. Дело довершил царь, вышел в тронный зал, да и заявил: — На каторгу мерзавцев, на Нерчинские рудники. — Так, — Никита привычным движением хотел поправить фуражку, — а что на суде было. А приговор?       Один взгляд мужчины дал понять, что суда не было. Парня скрутили, несколько раз ударили, чтобы не брыкался, да и отправили в кандалах подальше. Отец ничего сделать не мог, просто потому, что, кроме знатности, не имел ничего за душой. — Батюшка сыскной воевода, ты уж смилуйся. Упроси государя, чтобы хоть ссылкой заменил. Плох там совсем Платошка. Боюсь, похоронят его. — Откуда такая информация? — Никита прищурился. — Так по осени один молодец ушёл берëзки считать, да и добрел до меня. — Я этого не слышал, — устало вздохнул участковый. — Так что там богомолец то донëс? — Плохо. Болен Платошка, даже не встаëт. — Его хоть в больницу поместили? — Никита собирал записи. Надо было всё проверить. — Куда? — В лазарет. Мужчина грустно покачал головой: — На рудник хоть не гоняют и на том спасибо. Ты уж смилуйся, сыскной воевода. — Сделаю всё что смогу.       Никита, хоть и проработал в милиции недолго, успел усвоить одно важное правило. Не верь! Никому и никогда! Все сидят по произволу и ни за что. Послушать, так все святые. Вот и Артемий Павлович, конечно, любит своего сына, и понятно, для отца он всегда будет самым лучшим, только разобраться надо. А то может выяснится, что в драке кто-то погиб или покалечился. Нужно было разобраться. Больше участковый ничего говорить не стал. Зачем зря давать надежду? Никита был уверен, что всё было сделано правильно и по закону.

***

      Жизнь преподнесла сюрприз, Еремеев, который был должен разобраться с этим делом в кратчайшие сроки, долго мялся: — Что там, Фома? — не выдержал Никита. — Батюшка сыскной воевода, да я не понял и сам. — Объяснись, не тяни. — А вот ничего. Кроме разбитой рамы и испуга кухарок ничего. Даже суда не было. Я второго то пацана нашёл, да и расспросил. Он то сбежать успел, а Платошка нет. Его вон и схватили, да в железо. И на рудники. Еремеев только вздохнул. — Погоди, — Никита замялся, — а царь? — Так он же и распорядился. — Да я не про то. Приговор суда он видел? Утверждал? — Нет. Не было суда. Там же просто приказ исполнили. Никита застонал. Вот так вот просто взяли и сослали. — Сотник, тащи сюда того второго и идём к царю. — Так вот уже. Вон он мается.       Под окном сыскной избы маялся высокий парень. Он вздыхал, трясся, но глядя на серьёзного Митьку не решался убежать. Еремеев махнул рукой и парень подошёл. — Батюшка сыскной воевода, не губите... — Тебя как зовут-то? — спросил Никита. — Матвеем кличут, — голос парня был ломким, совсем молодым. Это настораживало. — А лет тебе сколько? — Семнадцать, батюшка сыскной воевода.       Сотник и воевода переглянулись. Положение было мерзкое. Получается, что когда парень угодил на каторгу, ему было пятнадцать. Да как дошёл вообще. — Ладно, — Никита прикрыл глаза, — едем. Надо дело делать.

***

      Для царя этот день можно было назвать и хорошим, и ужасным одновременно. Хорошим, хотя бы потому, что сыскной воевода был весь в делах и заботах. Не замирал, не думал о прошлом и производил впечатление выздоравливающего от тяжёлой болезни. Плохим день стал по итогам общения.       Для начала пришлось составлять обращение о новом рассмотрении дела. Да какого дела. Не было ведь ни состава преступления, ни пострадавших. К царю Никита решил идти один. Горох был очень упрям и чужих в вопросах своего авторитета не потерпел бы. — Надежда государь, — начал Никита, — нужно ещё одно дело рассмотреть. — Что-то ещё случилось? И так два убийцы на свободе разгуливают. Если, ты, сыскной воевода, скажешь, что ещё кто-то помер — я решу, что нас прокляли. — Не скажу, надежа государь. Дело давнее, но вопрос жизни и смерти. — Что там у тебя, сыскной воевода? — Полтора года назад на Нерчинскую каторгу был сослан молодой человек. Я опущу то, что он был малолетним и нездоровым. Только вот не было ни суда, ни самого преступления. А парнишка сослан на каторгу. — Никита, — Горох — потер виски, — я точно мальчишку не...       И вот тут он вспомнил этот день, когда угрожал сослать оболтусов на каторгу. Он видел удаляющуюся спину одного из них. Просто был зол на Никиту после допроса, просто пьян, просто болела голова. Он выдохнул резко, и продолжил: — Услужливый дурак, опаснее врага. Дай сюда, сейчас всё подпишу. Царь проворно писал приказ, делал пометки, иногда бросал перо. Брал другие бумаги. Затем вызвал Михаила. — Государь надежа, — напомнил Никита, — может послать гонца? — Никита, погоди. Этот час уже никакой роли не играет.

***

      Царь достал ещё один лист, на сей раз готовый. Вписал туда всё что нужно, заверил гербовой печатью. Снова начал писать. Михаил, тенью выскользнувший из комнаты, вернулся не один. — Вызывал, царь батюшка? — перед царём стоял невысокий молодой парень в темно-сером зимнем кунтуше, в руках он мял кожаную шапку с длинными ушами. Рядом стоял одетый так же мужчина лет пятидесяти и один из царских стрельцов. — Вот скажи мне, сыскной воевода, ты никогда летать не хотел? Как птица? — Только в детстве, — осторожно ответил Никита. — Вот, — царь протянул ворох бумаг. — Здесь всё необходимое, только понимаешь, о том, как ты добирался, точнее, о том, что видел, лучше молчи. Эта та же история о белом козлике. Брови Никиты поползли вверх: — Быть не может. — Может, — царь махнул рукой. — Пошли.

***

      Идти было недалеко. Дошли к амбарам со стрелецким провиантом, свернули между двумя крайними. Один из стрельцов взял на караул, другой открыл ворота. Сначала в темноте ничего не было видно, а потом мягко начал светиться силуэт корабля. Летучего корабля. — На борт, — скомандовал молодой парень в сером. — Провиант загружен, боезапас полон. В каютах тепло.       Никита не знал, что и сказать. Горох был доволен произведённым эффектом. За этот вечер сыскной воевода ни разу не помрачнел, он даже не замирал и не дергался, а сейчас и вовсе был удивлён, как ребёнок. — Государь, а как же он летает? Он же всё круги нарезал. — О, это отдельное дело. — Горох улыбнулся. — Чтобы корабль взлетел и кругом летал нужны были мастера. Да не простые, те, что кровь нави имеют. Им такое подвластно. Вот я и подумал, что и управлять таким могут только те, кто такую же кровь имеет. Как видишь, получилось. Ну и твои рассказы послушал. Торговля, конечно, хорошо, но и пушки нам нужны. Так что, благословляю в путь. Как вернетесь, доложишь, что и как.       Лучший способ отвлечься от собственных неурядиц и неприятностей, это начать решать чужие проблемы. Сначала сыскной воевода выслушал просителя, потом поручил доследственную проверку Еремееву, дальше выполнял уж совсем несвойственные ему функции адвокатуры. И ведь всё это одним днём. Теперь он понимал, что сейчас будет совмещать функции эвакуационного борта МЧС и, возможно, парамедика. Когда Горох дал приказ лететь, Никита не знал, как отнестись. Это был знак полного доверия. Про боевые летучие корабли никто ещё не знал, и царь ни на секунду не усомнился в Никите.       Сборы в экспедицию были недолгими, а горький опыт острожной жизни сыскного воеводы подсказал, что нужно взять с собой обязательно. С командой летучего корабля, представленной стрельцом Георгием и дядькой Афанасием, Никита Иванович быстро нашёл общий язык и, под изумлёнными взглядами Гороха и приставленного к ним стрельца, собрал с собой несколько толстых одеял, сменную тёплую одежду, в основном длинные вязаные чулки, шерстяную самую простую рубаху и, на совсем уж худой конец, много перевязки. — Сколько добираться будем? — спросил Никита у капитана. — Туда сутки. Там не менее двух суток, нужно будет восстановиться, и сутки сюда. — Ясно! — в голосе Никиты смешались, азарт, предвкушение полёта и затаённая боль. — Если что пойдёт не так, кто может управлять судном? — Только я и мой помощник, — ответил Афанасий, — тут умение нужно особое. Природное.

***

      Наконец, приготовления были закончены, Горох ещё раз по-отечески благословил Никиту в дорогу и судно, специально раскрашенное под цвет неба, в серо-стальной цвет, плавно взяло курс.       Первые минуты сыскной воевода испытывал только восторг, потом стал осматриваться, забыв даже о деле. Под ними промелькивали заснеженные поля, леса, скованные льдом реки. Он будто бы очутился в красивой зимней сказке. Орудия корабля были зачехлены. Дядька Афанасий стоял на носу и плавно водил руками, будто бы дирижировал. Вокруг кружили золотые искорки. Корабль не шёл кругами, он лёг на курс. — Батюшка сыскной воевода, идём, — позвал Ивашова Георгий, — я покажу вам каюту.       Они прошли через корму и спустились вниз по ступенькам. Кают на корабле было всего две. Сыскному воеводе указали на правую каюту. Место тянуло на прогулочную яхту класса люкс. Всё было обшито красным деревом, койка была широкая и удобная. В столь небольшое пространство умудрились вписать пару кресел и стол. Самое удивительно, на столе, с краю был вырезан непонятный символ. Георгий охотно пояснил, что это знак помогающий согревать пищу и напитки. Удобно и практично.

***

      Сыскной воевода, конечно, догадывался, что проблемы будут. Понимал, что острог, да ещё Нерчинской каторги, место мерзкое, но всё же испытал прилив ярости и лютой злобы на весь людской род. Сначала очень долго пришлось искать начальника острога, потом отдавать ему грамоты, и что-то подсказывало Никите, что не будь с ним царского стрельца, дело бы затянулось. Потом острожное начальство пыталось уверить сыскного воеводу в своём верноподданничестве царю батюшке и зазвать на обед. Наконец, Никите это надоело, и он рявкнул на начальника. Тот обиделся, но велел привести Платона, только не сказал охранникам, для каких целей. Охранника не было долго, наконец он вернулся, волоком за воротник таща за собой Платона. Тот был в каком-то полубредовом состоянии: — Вот, батюшка сыскной воевода, идти он не хотел, — будто бы оправдываясь сообщил солдат, — я его тогда за шкиряк к вам привёл.       При одном только взгляде на Платона, сыскной воевода понял, что проблемы будут огромными. Экипажу нужно было минимум двое суток отдыха. Острог стоял далеко от города, оставаться под одной крышей с обитателями этого жуткого места не хотелось. Жестом отпустив охранника, Никита усадил Платона на жёсткую лавку. Что можно было сказать: даже истощённый, даже с ёжиком коротких каштановых, кое-где уже с проседью, волос, парень был слишком красив для этого места. В благородство здешних постояльцев сыскной воевода не верил. Сам парень не выглядел на свои семнадцать лет. Слишком худой и бледный. Нужно было что-то делать. Для начала перенести Платона на корабль, а потом разбираться здесь. Юноша так и сидел, прислонившись к стене, ни на что не реагируя. Глядя на лапти с обмотками на тощих ногах в рваных шароварах, на тонкий армяк, покрасневшие от холода и чёрной работы руки, сыскной воевода порадовался, что взял сменные вещи. Заодно можно было проверить одну из отвратительных гипотез. Никита подошёл к подростку, осторожно положил руку ему на плечо, оттянул старую рубаху и осмотрел шею. Синяков и следов удушения не было.       Юноша не вздрогнул, не отстранился. Вспомнив отца несчастного узника, Никита вздохнул и сказал: — Эх, Платошка, Платошка.       Парень поморщился и зашелся в приступе кашля, пытаясь и откашляться и заткнуть себе рот рукавом, чтобы не мешать другим. Судя по отчаянному жесту, даже в забытьи юноша боялся. "Интересно, я также выглядел? Или ещё похуже? " — подумал Никита, перехватывая руку и давая прокашляться парню. Толку от этого было мало.

***

      Профессиональная часть Никиты буквально вопила о том, что надо пойти в барак, зафиксировать, что парня содержали со взрослыми, опросить свидетелей, тряхнуть начальство. Это всё было правильно, а другая часть, выросшая, уже с зародившимся отцовским инстинктом, считала, что сначала нужно помочь. Ведь в этом мире нет ни скорых, ни прав человека, ни центров реабилитации. Сыскной воевода решил действовать. Вызвал стрельца, тот, выслушав задачу, согласился с Никитой, быстро принёс два толстых одеяла и началось: — Так, — без официоза Никита всё же не умел. Увидев, что Платон приоткрыл глаза, сыскной воевода продолжил, — я как представитель милиции, приношу извинения за неправомочный арест... Он осëкся, понимая всю нелепость данной ситуации. Стрелец покачал головой, а Никита продолжил, уже тихо и мягко: — Давай-ка я тебя переодену, и уходим отсюда.       К счастью, когда с парня потянули вещи, он не испугался. Безвольно позволил раздеть себя. — Горячий больно, — заметил стрелец, натягивая рубаху на тощее, с торчащими косточками тело. Синяков Никита не увидел, что было не так плохо. И только когда стащили рваные штаны и натянули шерстяные носки, сыскной воевода успокоился. Парень был цел, от рук не дергался. Просто тяжело болен.

***

      Платона уложили на одеяло, тот всё пытался понять зачем. Почему оставили в рубахе и носках. Немного больше он сообразил, когда сверху накрыли ещё одним и понесли. "Правильно, сейчас отнесут в дом коменданта, оставят денег, и весной можно будет идти. Только до весны уже не дожить" С такими невесёлыми мыслями парень отключился. — Вот же сволочи! — это первое, что воскликнул Георгий, когда на корабль занесли тюк с вещами, который, как выяснилось, был мальчишкой, завёрнутым в одеяла. — Неужели так избили? — Не... — Никита поморщился от собственных воспоминаний. — Это голод и холод. — Холод — это понятно, — протянул стрелец, — но голодом вроде не морят. Работать не смогут. — А он и не мог. — Ответил Никита. — Не в таком состоянии и не с такими руками. Так что еды ему оставляли чтобы не помер, да и только для того, чтобы было что делить. Ладно, несëм его в мою каюту и дальше я сам. — Батюшка сыскной воевода, так ведь лекаря надо. Здесь у коменданта вроде есть. — Ага, точно, есть, да не про нашу честь. Сам управлюсь, а если помочь желаешь, тогда лучше завари липовый цвет, и остуди, чтобы чуть тёплый был. И только потом мëду добавь. Стрелец кивнул и вышел из каюты. — Кустарщина какая-то, — выругался Никита, размещая парня в кровати и укрывая одеялом. Подумав немного, решил не рисковать и подпихнул подушку под спину юноши, позволяя ему сидеть.

***

      Четыре часа было тихо, Никита за это время успел напоить парня отваром раз шесть, постоянно прислушиваясь к неровному дыханию и сиплому кашлю, боясь, что звук оборвётся, но парень оказался борец по натуре. Замирал, давился и дышал. И только к ночи, когда уже зажглись светильники, он смог открыть глаза и начать хоть что-то понимать. — Где я? — тихо спросил он, силясь разглядеть место. — На корабле, скоро отправимся домой. Парень глянул на Никиту, потом кивнул и тихо заметил: — Да, отец Кондрат как-то говорил, что все отправляются домой. Закон жизни. Тятенька плакать будет. Один совсем остался. Никита даже не понял сначала, о чем толкует Платон, а тот, объятый сонным жаром, тихо спросил: — За что они так со мной? Я всё спрашивал, а мне никто не отвечал. Только били, даже попрощаться не дали. Год почти брёл как есть, если бы тот крестьянин армяк старый не отдал и лаптями не порадовал, умер бы в дороге. Почему? Что я сделал-то? За что царь-батюшка меня сослал? Я же служил бы верой и правдой. А ты, батюшка сыскной воевода, как? — Что как? — Никита вышел из задумчивости. — Как умер? Враги замучили? — Платон смотрел на шрам на запястье и под локтями. Никита вздохнул и раскатал рукава рубашки, и ответил. — Давай по порядку и по важности. Я живой, и ты тоже. Послезавтра вечером отправляемся в Лукошкино. Царь тебя не ссылал, он просто пригрозил, и нашлась исполнительная сволочь. А теперь отдыхай.

***

      Платон только вздрогнул и кивнул. За столько времени он отвык от человеческого обращения. Да и Никита видел, что юноша задичал, но нужно было и доклад для царя готовить. Поэтому он завязал разговор, тихо, мягко, будто приманивая: — Кто тебя скрутил, знаешь? — парень мотнул головой, а затем прибавил. — Видел несколько раз, — он с раздражением почесал руку. Это не укрылось от участкового. — Можно? — не дождавшись разрешения, Никита перехватил тонкое запястье и рассмотрел руку. На ладони были следы кровавых мозолей, толстые корки, мешающие сгибаться пальцам. Ничего смертельного, но боль и зуд от таких вещей всегда был нестерпимым. — Я перевяжу, — парень покраснел и попытался одернуть руку.

***

      Никита колебался. Заученные намертво инструкции предписывали передать пострадавшего в стационар, дождаться разрешения врачей... Эта мысль оцарапала и в голову вернулись вопросы. Каких врачей? Хватит ли у отца парня денег на лекаря? Да и лекари здесь такие, что во многих вещах он знает и умеет поболее. Никита потер лицо: — Это же какой-то фарс. Как же я от него устал. — Никита Иванович, вы чего? — Всё хорошо, — ответил воевода, — всё хорошо. Я сейчас помогу. Их надо убрать, но будет неприятно. — Я уже пытался, даже грыз. Сидят крепко, — набычился парень.       За полчаса при помощи горячей воды, мыла, бритвы и иглы, Никита избавился от проблемы, перевязал руки, и ловя восхищённый взгляд парня ответил: — Кто кирзу хоть раз носил, с таким справится на раз. Теперь компресс.       Через час Платон спал сидя, укутанный компрессом, напоенный и накормленный. Единственное, что беспокоило в его состоянии, так это кашель и слабость. Сыскной воевода понимал, что если не будет отхаркивания, то шансов мало.       Кризис начался внезапно. В ночь отбытия корабля Платошка начал бредить, задыхаться. Он отчаянно скреб себя по груди, пытался лечь, плакал. Умирать не хотелось, только не теперь, когда всё кончилось, когда есть тёплые носки и горячий чай, когда его обещают отвезти домой. В отчаянии он попытался сорвать повязки, широко открывал рот, глотал воздух, но сил было слишком мало.

***

      Сыскной воевода испугался. Свою смерть он ещё как-то мог понять, но смерть подростка. Выросший в эпоху, когда можно было перебирать лекарствами, доставать врачей дурацкими вопросами, слушать советы "целителей" по телевизору, он не видел смерть. Точнее видел, но от старости, или криминальную. А тут... Как же сейчас хотелось простую больницу с обшарпанным коридором, обычного московского врача, капельницу с эуфилином, раздражающий и пищащий монитор, хоть что-то!.. Но здесь этого не было, и никто не мог помочь. В итоге, Никита потребовал кипяток и начал поить парня липой каждые полчаса, не давая ему лечь, сползти на пол и метаться по кровати.       Корабль ощутимо тряхнуло, подняло в воздух. Где-то за бортом засвистел ветер. Ивашов судорожно вспоминал, что там было в молитве, и прижимал парня к плечу, и, только когда облака окрасились красным рассветным светом, он понял, что что-то изменилось. Платошка сначала затих, волосы его взмокли и проступила испарина, затем закашлялся и выплюнул грязно-желтую мокроту.       Когда в каюту вошёл стрелец, Никита Иванович сидел бледный, с остановившимся взглядом. Услышав шаги, он тихо, но как-то властно приказал: — Сухую одежду, носки и бульон.