Глава восемнадцатая, во саду-ли, в огороде бегала милиция

      Ивашову казалось, что он сходит с ума. Сны о пытках, сны о его прошлом, которого он толком, как выяснилось не помнил, сны о том, как он идёт по тёмному коридору, ловит силуэт, разворачивает лицом к себе и видит рассыпающийся труп. Днём приходилось работать с Горохом, иногда добивали припадки паники, иногда накатывала волнами апатия. Нож, обнаруженный у Яги, не давал покоя. Откуда он здесь? И ведь участковый знал ответ и страшился его. Что-то внутри яростно протестовало, не хотело признавать правду, потому что, если признать её, реальностью станет не только Лукошкино, но и интриги, враги из родовитых бояр, каземат и боль. И второй накат он уже не вынесет. Значит всё это какой-то фарс, дикий неуместный и до жути реалистичный фарс, который начал не он, но он закончит.       Эта мысль как-то успокоила, заставила принять, а скорее смириться с тем, что доверять толмачам перевод чёрной книги опасно. Удивлял и царь. Оказывается, он хорошо знал мёртвый язык и культуру древних обрядов, он ещё и любил изучать это дело и мог дать хороший совет или разъяснить спорные моменты. Участковый не думал, что после скандала в тронном зале, он окажется во внутренних покоях государя, а не в пыточной. Впрочем, последний вариант он не исключал и сейчас и решил, что уйдёт красиво. Во всяком случае плюнет в лицо и царю и дознавателю. О последствиях он старался не думать.

***

      Как говорят, утро вечера мудренее, и утром, вчерашние события смотрелись совсем по-другому. Никита проснулся, если не полный сил, то хотя бы не такой слабый как раньше. Глянул на себя в зеркало, отметил, что чёрные круги под глазами уменьшились в половину, лицо немного покруглело, скулы, во всяком случае уже не грозились прорезать кожу, провёл ладонью по отросшим, и начавшим кудрявится волосам. — Надо постричь, — прошептал он и улыбнулся отражению в зеркале. Пусть всё какой-то дикий фарс, но надо закончить его красиво.       Он поднял рубашку и посмотрел на белый, единственный неучтённый им шрам. Рубец располагался прямо над печенью. Единственный неучтённый шрам. Белые следы ожогов чуть выше — это горящий веник, сразу фантомно обожгло кожу. Белые рубцы под самым локтем — кандалы, лекарь пытался сделать что-то, но несколько раз приходилось чистить загноение. На спине и крестце остались бугристые рубцы от кнута, и про них он тоже помнил. Сейчас это Никиту не волновало. Он не помнил только один шрам. Сыскной воевода зажмурился, встряхнул головой и процедил: — Не помню? Или просто не хочу помнить? Впрочем, уже не важно.       Наспех умывшись, он переоделся и отправился в кабинет к царю. Нужно было переводить дальше. Версий не было никаких. — Надёжа государь, вызывали? — Никита вошёл в кабинет, царь глянул на него, потом посмотрел на присутствующего здесь секретаря Михаила и кивнул, а Ивашов очередной раз заметил, что секретарь похож на царя. Да и Горох выделяет его среди остальных. Стрельцы его слушают беспрекословно, и даже боярин Кашкин говорит с почтением.       Перемены, произошедшие за сутки, удивили царя. Теперь сыскной воевода был не потерянный. Уставший, как после изнурительной болезни, но живой. В глаза вернулся свет. — Доброе утро, — буркнул Горох, — показывая на стол, заваленный документами, переводами и листами с версиями. На этом же столе размещались свежие чашки, тарелки с закусками, лежала связка баранок, стояли плошки с горячей кашей. Сам же взял книгу и начал переводить следующий ритуал. Секретарь вежливо поклонился и хотел покинуть комнату. — Куда собрался? — Грох не поднял головы от книги. Сейчас он записывал перевод сам. — Сядь с нами и поешь. И ты, сыскной воевода, тоже. — Я потом! — бойко ответил секретарь. Царь поднял голову от книги, грозно глянул на мужчину и тихо сказал: — А у тебя всегда потом. Всё потом. Ты сегодня спал? Если скажешь потом, поколочу! Видит Бог, поколочу. Секретарь вздохнул и всё же подчинился. — Ладно, ладно.       Горох углубился в перевод. Никита с секретарём переглянулись и решили с монархом не спорить. Сыскной воевода быстро съел порцию каши, не столько от голода, столько чтобы отвязались, запил чаем и спросил. — Что там, надёжа государь? — Мерзкая, однако, книга, — затем посмотрел на секретаря. — Доешь и спать. Меня знаешь. Я ведь приду и проверю.       Работа закипела с новой силой. Был переведён ещё один ритуал. Царь тоже увлёкся, рисовал схемы. — Смотри, сыскной воевода, этот, думаю, можно сразу отметать? — Почему? — Никита прислушался. — Сам посуди. Требуется много серы, а ещё освящённой соли. Так фунт это у нас…. Угу… Почти шестнадцать пудов. Думаю, если бы кто-то прикатил целый обоз соли и попросил бы его освятить в любой церкви, слухи бы долго ещё ходили бы. Я уж промолчу про странность такого действия. — Верно. Здесь не поспоришь, — Никита покачал головой. — Давайте дальше.       Дальше перевод немного застопорился. Горох нахмурился, с сомнением посмотрел на сыскного воеводу и тихо сказал: — Это точно не то, что нужно. — Царь батюшка, Никита не поднял головы от записей и схем, а откуда мы знаем, что нужно, что нет?       Горох задумался. Никита брезгливым не казался, но сама суть следующего ритуала. В итоге, минуя скверные подробности, как можно деликатнее царь ответил: — Это ритуал изъятия печени из младенца. — И? — Никита обратился в слух. — Живого младенца.       Ивашов не ответил, только головой покачал, да губы сжались в тонкую складку. На задворках сознания пронеслась мысль, что детям ни в каком мире несладко. Горох будто бы угадал направление его мыслей и тихо заговорил. — Знаешь, детей, обычно не трогают. Их Бог хранит, и даже Кощей знает, что убитый ребёнок становится навью. Опасной и мстительной. Вот ты думаешь, Яга почему уехала? — Ангъяк, — тихо ответил Никита, продолжая записывать что-то. — Верно, и думаешь из бушующей нави он такой один? — Наверное, — осторожно ответил сыскной воевода, — во всяком случае стихийных бедствий пока не наблюдалось. — Так, да не так, — ответил царь. — Те же твои знакомые Дина и Уна.       Никита наконец-то посмотрел на царя, вспоминая, что Дину убила родная мать, а Горох поймал его взгляд и продолжил: — Такая навь имеет право на месть. И она мстит, а вот если некому мстить, то начинает лютовать, силу наращивать и только одному Богу известно, чем же всё это обернётся. — Выходит Дина… — Всё может быть. До меня это было, может и утопила она мать и отца. В грозу ведь русалки в силу входят, и ходить способны на большие расстояния, а уж позовут, так на зов и выйдешь. — Ладно, — кивнул Никита соглашаясь, — значит, не тот ритуал. Тогда дальше.       Царь снова стал переводить, иногда поднимая голову и поглядывая на Ивашова, и только сейчас он заметил одну странную привычку, которой до этого за Никитой не водилось. Сыскной воевода склонялся над пергаментом слишком низко, иногда ставил кляксы, ругался, зачёркивал написанное, писал снова. Это не радовало, и Горох решил проверить несколько своих догадок. Не на прямую, не в лоб, он спокойно рассказывал о ритуале и тут запнулся: — Странно, — протянул Горох, — не помню такой связки. Никита, дай греческий словарь. Там на самой верхней полке.       Ивашов молча подчинился и подошёл к резному шкафу. На полке стояло около пятидесяти разных книг. Вот только названий он не понимал, всё сливалось в вязь, однако судя по взмаху руки царя книга стояла первой. Он взял её и отдал Гороху. Это латынь, — спокойно поправил царь. — Прости, царь батюшка, — я не знаю греческий и латынь сразу не отличу. — Никита, — царь посмотрел на воеводу, — так название на русском языке.       И верно, название на переплëте было на русском. Ивашов взял лампу и пошёл к полке. Поднял руку и только сейчас смог прочитать названия. — Пятая справа, — уточнил Горох и нахмурился.

***

      Сомнений не было, зрение сыскного воеводы село. Он отчаянно надеялся, что от темноты и голода, тогда его ещё можно было восстановить. Воевода отдал требуемую книгу царю, тот перевёл ритуал до конца и оба хором резюмировали: — Не то! Горох устало потёр виски и предложил: — Сейчас толку уже не будет, да и солнце ушло, небезопасно некоторые вещи ночами читать. Предлагаю лечь спать.       Никита согласно кивнул и понял, что сейчас он точно заснёт. В этот раз он спал хорошо, проснулся рано и обдумывал ситуацию, не видя никаких плюсов. От этого разболелась голова и остро захотелось гулять, что сыскной воевода и вознамерился сделать.       Он даже не сразу понял, что со зрением что-то не то. Сразу после освобождения у него долго слезились и болели глаза. Ему постоянно приносили примочки, он не помнил, что сутки пролежал с компрессом, а морс, которым его поили был черничный.       Сейчас, в царском тереме, он клял анфиладное зодчество. Ряды одинаковых комнат, с едва различными узорами, одинаковой мебелью. Ему просто требовалось выйти на воздух. Как оказалось в тереме есть зимний сад и выход во внутренний двор. Только сумерки мешали. Очертания вокруг стали нечёткими. Никита потер глаза — ничего не изменилось. Всё плыло и он решил вернуться в терем. Последний разговор с Горохом оставил тягостное впечатление. И половину дня Никита думал, что слепнет, и что с этим делать? С такими мыслями он тихо шёл по терему, пока не услышал голоса. Судя по всему, царь говорил с казначеем. — Счета принёс? — Конечно, царь батюшка. Царь затих, очевидно изучая бумаги. — Итого тридцать восемь гривен. Не много ли? — По-божески, — ответил казначей. — Спина и ноги чего только стоили — целых пятнадцать гривен, и отвары, и настойки. — Это ясно. Нужен ещё лекарь. Тот что зрение умеет возвращать. — Меньше пятнадцати гривен не возьмёт, — предупредил секретарь. — Мавры в этом искусстве далеко продвинулись, ждать, однако, придётся. — Хорошо. Что там ещё? — Бумаги из казны платить? — Жалование воеводе да, кормление ему и сотне тоже. Всё, что от лекарей, несёшь мне и я оплачу. — Ясно, царь батюшка.

***

      Никита замер. До этой минуты он и не думал, что лечение вовсе не бесплатное. Казалось, он сейчас только осознал, что здесь нет институтов, врачей учат только три заведения. Слава Богу, что в Лукошкино тоже была гильдия. До страховой государственной медицины здесь не доросли. Значит возились с ним сугубо за деньги.       Хотелось отказаться ото всего, тем более путём нехитрых подсчётов стало понятно, что даже его жалованья не хватает на хорошего лекаря, появилась униженная злость. Платит Горох, будто откупается, но он ничего не сказал. Наконец понял, где находится и вернулся в комнату.       Сел на кровать, задумался, хотел прикинуть сколько у него денег, чтобы самому оплатить услуги лекаря, но тут в комнату постучали. Снова секретарь позвал его к царю. В этот раз переводы шли быстрее. Ритуалы становились короче, жёстче, кровавее. И за этими переводами размывалось время, оставались в стороне сомнения. И снова хотелось жить, делать дело, оттачивать мастерство. В основном он забывался, охотно отвечал на вопросы Гороха: — Вот, сыскной воевода, скажи мне, почему ты такой дотошный? Иногда даже до тошноты? — Работа такая. Так как там кость выкручивать надо, по часовой или против часовой стрелке? — Это имеет значение только при проведении самого ритуала, — Горох устала потёр глаза и поймав взгляд Ивашова, почти прежний, почти лукавый, сдался. — Против часовой. — Государь надёжа, — вдруг ответил Никита, — иногда подсказку дают мелочи. В истории бывали случаи, когда на убийцу выводила верёвка. Даже не целая, просто кусок, верёвки с узлом. — Правда? — скорее с восхищением, чем с сомнением спросил царь. — А расскажи, ведь искать же обучен. — Давайте сначала этого маньяка поймаем, а потом я про другого расскажу. — Хорошо, — Горох улыбнулся в бороду, — я запомню.

***

      И снова продолжились переводы. Никита молча слушал царя, записывая переводы, изредка что-то уточняя. Горох склонился над книгой, иногда смотрел на воеводу. Тот хоть и держался ровно, до конца не мог справится, руки подрагивали. Он очень сильно нажимал на перо. В итоге сломал его. Отбросил в сторону в кучу таких же изломанных перьев и понял, что нужно очинить новое. Взял нож, несколько движений и он сорвался. Нож соскочил и на пальцах остались глубокие порезы, полилась кровь. Несколько капель попали на книгу, Никита застыл. — Никита, — Горох фыркнул, — дай руку посмотреть! — участковый не реагировал. — Никита! — Книга, — неуверенно прошептал Ивашов, — она всегда такой была?       Горох посмотрел на Книгу. Сейчас она светилась призрачным светом и была явно толще. Открылись сокрытые страницы. — Интересно, — заметил царь, — что же там такое.       Горох подошёл к столу, выудил из ящика тонкие кожаные перчатки и стал переводить. Чем дальше он переводил, тем понятнее становилось дело. Никита писал, писал и вдруг замер. — Ритуал, призыв. Как, государь надёжа, вы сказали? Призыв чёрной души? А если… — Никита сбился, замялся и замолчал. — Что? Что ты, сыскной воевода хотел сказать? — Горох сгорал от нетерпения. — Мы рассмотрели все вероятные версии, и они, похоже, неверны. Значит, надо вернуться к невероятным. Что если убийца не из этого мира? Тогда как он сюда попал? И кто ему помогал? Сплошные вопросы! — Ну, кто помогал, я догадываюсь, — Горох почесал бороду, — те же, кто тебе книгу подбросил. Вот только судя по делам, не того они хотели. Как-то мелко всё выходит. Скорее всего, думали кого посильнее призвать, а получилось только так. Никита подумал, и согласился с версией царя, так что оставалось понять, кто же это сделал. Под подозрение мог попасть кто угодно и почему-то именно в этот миг им повезло.       В дверь кабинета настойчиво постучали. Стрелец заглянул внутрь и посмотрев на государя доложил: — Прибыл сотник Еремеев, просит срочно принять. Говорит, что поймали. Горох и Никита удивлённо переглянулись, синхронно кивнули, и царь приказал: — Зови! — Государь надёжа, — Еремеев был растрёпан, рукав стрелецкого кафтана был полуоторван, щека глубоко расцарапана, раны ещё кровоточили, но в глазах был азарт. — Двое их было, лиходеев. Прикажете давать сюда? — Веди! Сейчас мы на них поглядим! — грозно провозгласил царь.

***

      Стрельцы втолкнули два брыкающихся тела на головы которых были надеты мешки. Судя по одежде, это были женщина и мужчина. Из-под мешка на голове женщины раздавалась знакомая брань. Еремеев сдёрнул холстину с головы и перед царём и сыскным воеводой предстала рыжая, совершенно некрасивая девица с большим носом, спутанными и явно завитыми рыжими локонами, расцарапанным лицом с размазанными белилами и сурьмой, одетая на аглицкий манер. Худющая, но в ярко-алом платье с тугим корсетом, которой всё равно не добавлял округлости плоской груди, невероятно большие ноги были обуты в новомодные еретические ботинки на шнуровке и имели высокий каблучок. Прежде чем кто-то смог вымолвить хоть слово, женщина рухнула на колени и голосом дьяка Филимона запричитала: — Не губи, надёжа государь, всё из-за этого обменыша вышло! — он кивнул в сторону Никиты. — Не убивал я никого! Сам хотел душегуба поймать. И всё бы получилось, если бы не дуболомы эти милицейские. И ещё токмо об одной милости молю, — со слезами в голосе взмолился дьяк. — Какой? — хрипло спросил Горох. — Дозволь мне прямо сейчас эту обувь адову снять. Кто же добровольно на муки такие подписывается?! Горох посмотрел на ошалелого Никиту, на Филимона и спросил: — Что скажешь, сыскной воевода? — Граждааа-а-нин Гру..в, — Никита давился от смеха, — что это за цирк с конями вы тут…       А потом упал на лавку и захохотал в голос, следом не выдержал Еремеев, а потом и царь. — А второй-то кто? — спросил Никита Иванович, как только смог восстановить дыхание. Стрелец тут же сдёрнул мешок с головы второго. Этот к вопросу маскировки подошёл ещё креативнее. Липовые усы его сбились набекрень, чёрная, до пояса бородища придавала ему сходство с каким-то не-то арабским шейхом, не то с бедуином, не то с бомжом. Впечатление усиливал лоскутный полосатый халат, перепоясанный полотенцем и старая ржавая и кривая сабля без ножен, которую положили на стол стрельцы. Для такого колоритного образа у фигуры оказался достаточно высокий голос. — Пощади, батюшка царь. Я же не душегуб! Я холоп ваш верный. Псуров Паша. — А почему же ты в таком непотребном виде? — Грозно спросил Горох, а Никита снова закатился в истерике. — А энто ты, государь надёжа, спроси у обменыша своего! Упырь он! Чуть меня не загрыз! — тут дьяк Филимон проявил чудеса небывалой ловкости. Подхватив подол платья он подскочил к Ивашову и схватил его за грудки. — Куда девал убиенного тобой христова мученика Никиту Ивановича? Говори! Говори, сатанинское отродье, всё равно дознаемся! Отсмеявшись Никита посмотрел на Груздева и вдруг строго спросил: — А почему это мы должны поверить что это не ты? А гражданин Псуров не твой сообщник?       Филимон, услышав такие слова и глядя в синие глаза, сверкавшие, как ему показалось, безумием попятился в ужасе и споткнулся о Еремеева. — Может, на почве неудовлетворенности этой жизнью, тотального безденежья и неустроенности, вы решили поиграть во власть со своим сообщником. Бедный дьяк, услышав такие предположения, забыл даже о том, что был в дамском платье, что сапожки, в которые он едва втиснул ноги, дико жмут. Дело пахло даже не каторгой, а плахой. И он кинулся в ноги Гороху: — Государь надëжа, это не я! Не я! — А кто?! — зло рявкнул Никита. Он понимал, что Филимон не виноват, но сколько в своë время ему крови попортил этот противный дьяк. Сколько раз пытками стращал, видать накликал. Вот и решил его Никита попугать. — Ну что ты, Никита Иванович, — мягко укорил царь. — Пусть он сам расскажет. Да и не верю я, что Филимон Митрофанович на такое сподобится. — Выкуси, — дьяк скрутил фигу и на заднице заполз за спину царя, а Горох невозмутимо спросил. — Сотник, при них оружие нашли? — Никак нет, надëжа государь. Второй с оглоблей в углу прятался, а больше ничего. — Видишь, — Горох посмотрел на Никиту и во взгляде горели хулиганские искорки. Ивашов понял и подхватил. — Сбросил, — холодно заметил сыскной воевода. — Место обыскали? — царь смотрел на Еремеева. — Обыскали, царь батюшка. Ничего. — Видишь, Никита Иванович, не он это. — Ничего не знаю, государь. — Да что же это?! Да как же это?! — молчавший до этого мира Псуров понял, что дело пахнет очень дурно. — Филя, да не молчи же! Да скажи ты уже этому аспиду милицейскому! Пропадëм же! — Что? Что скажи? — Никита плавно двинулся к Груздеву. Тот закрыл голову руками, потом вцепился в ноги Гороха. — Спаси, спаси меня. Он же упырь. Он меня загрызть хотел.       Царь тщетно дёргал ногой, пытаясь стряхнуть Филимона, в итоге не выдержал и дал дьяку хорошего пинка. Топнул ногой и тоже рявкнул: — Живо говори! — Ваше величество, — роли тут же поменялись, — нельзя же так. Пусть нам чаю подадут, Филимон Митрофанович в баньку сходит, а потом мне всё расскажет. Это предложение вызвало бурю ужаса в душе дьяка и он запричитал: — Пресвятая Богородица, да за что же мне это? Сначала чуть не зарезали! Потом на плаху посылают, а теперь и вовсе упырю скормить хотят, аки пряники к чаю! Не хочу! — Погоди, — царь снова стал ласков, — кто тебя зарезать пытался? — Да нерусь какой-то. Странный даже для неруси, — вдруг спокойно ответил Груздев — Высокий такой. И силён очень. Патлы до плеч, каштановые. — Почему это, гражданин Груздев, нерусь? Опять тут ксенофобские теории строите? — спросил Ивашов, успевая, однако, записывать. — У! — Груздев снова потряс кулаком. — Упырь! Батюшка царь, — Филимон снова придвинулся ближе и Горох понял, что дьяк и правда очень боится Никиту. Страх его не притворен. — Платье на нём немецкое было. А бормотал он по аглицки. Себе под нос, да как-то странно. Да и по той дороге легко до торгового квартала дойти. Вряд ли он на базаре живёт, а Панкрат арестован. Вот. — Ладно, — царь прикрыл глаза ладонью, — оба вон!       Груздев с Псуровым ушли, оставив Никиту Ивановича и царя в глубоких раздумьях. Наконец Никита вздохнул и спросил ни к кому не обращаясь. — Что нам это даёт? Да почти, увы, ничего. Приметы так себе. Только место поиска сузилось. — Погоди, сыскной воевода, — Горох подошёл тихо, приобнял как когда-то. Никита не отшатнулся только на силе воле, вот только плечи под рукой напряглись. Он замер, ожидая боли и насилия, но не сказал ничего. Царь и сам понял, что-то идёт не так. Убрал руку и показал на кресло. Сам сёл напротив. — По-моему, информации много. Смотри. Убийца нерусский, вхож в торговый квартал и слободу, по акценту англичанин. — Высоких в Лукошкино много. Вхожих в торговый квартал и на слободу тоже. Ну и акцент подделать можно. Никита устало схватился за голову и вдруг обречённо сказал: — Не знаю я, что делать. Ссылайте, государь надëжа. Это был удар под дых. Сыскной воевода готов был сдаться. — Так, Никита Иванович, подожди, — Горох сделал вид, что не услышал. — Ты забыл ещё одну деталь. Книга. — А что она даёт нам, кроме знания мерзких ритуалов? — голос Никиты становился тише и тише. — Много. Скорее всего призвали чëрную душу. А душу без тела не призовешь. Никита поднял голову, в глаза вернулась жизнь, а царь продолжал: — Акцент подделать можно, но странный акцент запоминается и это не нужно душегубу. Значит, он не может от него избавиться. Он, прости, как и ты. Не из этого мира. Надо искать, что изменилось, что появилось такого, чего не должно быть.       Сыскной воевода кивнул, что-то записал в планшет, а потом вспомнил про те булавки, которые показывал Никифор. Булавки как булавки, только вот одна из них, точно была мужская. Такими закрепляли шейные платки. Само по себе, слабое доказательство. Булавку мог подарить щедрый клиент, девушка могла её украсть, могла купить. Но всё же, это был след. Слабый, но след.