Глава двадцать первая или роковая встреча

      Когда человек теряет веру во что-то, случается страшное. Он либо выходит гулять с балкона одиннадцатого этажа, либо сгорает изнутри. Никита сгорел. После того как передал Платона с рук на руки отцу, после того как чуть ли не пинками собрал консилиум у постели отрока, после того, как его слушали, как равного, он не выдержал. Сгорел. Всё отболело, и он понял, вспомнил, догадался от чего так. В это утро он встал пораньше, подошёл к тазу для умывания, плеснул в лицо водой и посмотрел в зеркало: — Я умер. Два с четвертью года назад я был убит. От этого горького признания на душе стало легче. "Нет" возразило подсознание. "Мёртвые не способны к сочувствию. Ты жив" — И всё же я умер. Мёртвые не способны менять мир вокруг себя. Я умер. "Нет, ты жив" сопротивлялся разум. "Жив, жив в сердцах тех, кому дорог, в сердцах тех, кому нужен, в сердцах друзей и врагов". Никита встряхнул головой, напел: — Нет у меня друзей, и нет врагов. Меня уже никто не ждёт, — отправился к столу и сел писать "завещание". Всë, чему он успел научиться в школе милиции и в институте.

***

      До доклада государю было достаточно времени и сыскной воевода надев валенки, старый тулупчик, просто потому, что он был сильно велик и в него можно было уютно закутаться, нацепив шапку, отправился на старое место к плакучей иве. Неглубокое место было прочно сковано льдом, пологий берег, на котором Никита Иванович любил лежать летом, был засыпан снегом. С таким огромным и длинным тулупом от этого не было особых проблем. Сыскной воевода буквально рухнул на снег, раскинул руки и, широко открыв глаза, уставился в синие ледяное небо, будто бы разыскивая там ответы на вопросы. Он даже не вздрогнул, когда услышал рядом голос Горазда: — Давно тебя не было, дяденька, — сечник рассматривал его, с неудовольствием отмечая бледность мужчины, и слегка трясущиеся руки, потухший, отрешённый взгляд. — Так получилось, — Никита даже не повернулся. — А правда, что сыскной воевода, аки ангел небесный, летал и парня несправедливо сосланного отцу вернул? — в голосе Горазда было столько восторга, что Никита невольно улыбнулся такой наивности. Парень всё не останавливался. — А правда, он душегуба ловит? А правда, что воевода с царём друзья и за это воеводе много прощается? И тут Никита подорвался, плечи его дёрнулись, а рот сложился в болезненную гримасу. — Врут. Всё врут, — тихо сказал Никита, а потом посмотрел на парня. — А ты как? Не обижают в городе? Если что, иди сразу ко мне. — Не обижают, дяденька. А дальше был долгий разговор ни о чём, и только к концу беседы Горазд спросил: — А правда, что воевода не из этого мира? — Скорее уж не от мира сего, — хмыкнул Никита, а потом кивнул головой и добавил, — а вот это правда. — Побьют тебя, дяденька. Ты уж поосторожнее с воеводой. — Пойду я, — Никита встал, стряхнул снег с полушубка и направился к дому. Нужно было собираться на доклад к царю.

***

      Дорогой он думал о жизни в Лукошкино, честно пытался что-то изменить, не получилось. Последняя его экспрессивная речь перед Горохом нашла отклик, но царь, соблюдая дистанцию, держа лицо — этого не показал. Это тоже было понятно. Власть всегда была делом нечистым и неблагодарным. Вот с такими невесёлыми мыслями он вернулся на сыскное подворье, а Горазд, отчаявшийся выследить душегуба с помощью расспросов и информации, полученной от дяденьки, решил отправиться на реку Смородину. Был один способ, главное, чтобы русалки согласились.

***

      Джейкоб обживался на слободе. Здесь было как-то спокойнее, чем в торговом квартале. Немцы любезно выделили недорогой прилавок под мелочной товар, благо делать его было не трудно, а расходился он хорошо. Здесь же он снял домик, тихо радуясь тому, что разврат не вполз в приличные дома и начал обживаться. Убийство Греты и Марты успокоило его. Он был счастлив тем, что избавил этих двух несчастных от порочных связей. Он даже истово молился за них в местной кирхе. Другой церкви просто не было рядом. Несколько недель он жил в эйфории, но вот мир снова обрёл серые краски, и Джейкоб стал изучать реальность. И она его не радовала.

***

      Слобода была интересная. Домики располагались по берегам кривой, но широкой и полноводной реки, которая, петляя, лилась между широких холмов. Приблизительно в середине стояла простая кирха, с белёными стенами. Здесь все были строги, аккуратны, педантичны и зажиточны, что свидетельствовало о добродетельности населения. Но, к своему ужасу, Джейкоб узнал, что так не везде. Немцы жили не только на речке. Говорят, что если сесть на корабль и проплыть намного выше, то там тоже будет немецкий посёлок. Самое ужасное, что живут в нём уже не лютеране. Там стоит православная церковь и жители охотно роднятся с местными и перенимают их пороки, будто бы проклятье лежит на этой земле. Может, он и избран Богом, чтобы избавить этот мир от проклятья? Но как это сделать? Блуда много, нужно найти не побеги, а сам корень.       И он долго молился в кирхе, чем вызывал осторожные взгляды. Местным он не очень нравился, но если бы их спросить, то они не смогли бы чётко ответить, почему. Вроде вежливый и набожный, правильный и трудолюбивый, но некоторым казалось, будто какая-то тёмная гниль проглядывает в нём.       Господь был глух к его мольбам, но Джейкобу нужен был знак. Только один знак, и он увидел его. Доброе знамение. В тот день на улице поднялся лютый мороз, будто бы природа сама была готова уничтожать порок, и после службы Джейкоб решил угостится грогом. Он зашёл в таверну. Было многолюдно, но он нашёл немного места. Взял грог, похлёбку, чай и мясной пирог и присел. Тут же рядом сидела пёстрая компания. Несколько почтенных немцев, один молодой человек и две девушки, явно дочки торговцев. — Ну, господин Курт, — весело спросил приезжий немец, — как дела у вас тут? — Ох, милейший Карл Иванович, чую я, что скоро поступлю, как и ты. Веру греческую приму и со слободы съеду. Мне здесь как-то тесно. — А что, и переходи. Нудных проповедей слушать не придётся, и соседям можно не разрешать совать свой длинный нос за твой забор. А это уже не мало. А так, рассказывай, что за новости. К нам слухи дошли, что ваш сыскной воевода совсем облютел. Лекаря вашего избил. — А, — Курт махнул рукой и скривился, — Сприца. Избил. Как визжал, как визжал наш Сприц. Только это не всё. Ему потом ещё батогов выдали и выперли из страны. — И поделом, — вдруг вмешался в разговор молодой человек. — Жаден он был до денег. Да и за деньги если и помогал, то будто бы одолжение великое делал. И тут, видишь ли, блудницы ему не понравились. Помогать не будет, а у самого в лавке такое нашли, что мне, вон, при сестрице сказать стыдно. — Правда? — удивился Карл Иванович. — А я думал, что люди так, зря болтают. Вы, молодёжь, идите-ка домой, а мы тут ещё потолкуем. Трое молодых людей ушли, и Джейкоб последовал за ними. — Морозец-то какой! — молодой человек стал подпрыгивать, чтобы согреться. — И снег рыхлый. Крепость не построить, в снежки не поиграть. — А меня девушки в городе научили, как на жениха гадать, — подала голос одна девица. — Только нужна баня.       Идущий неподалёку Джейкоб пришёл в ужас. Баня! Гадание! Да куда катится этот мир?! Это же ужасно! Как быстро блуд пускает свои гнилые корни! Это точно козни сатаны, и кто-то проводит его волю на этой земле.       Компания молодых людей свернула к домикам, большее на сегодня узнать не удалось, но теперь стало понятно, что сейчас не время спасать блудниц. Надо выяснить, кто им благоволит. Для этого придётся принять приглашение купца и бакалейщика на музыкальный вечер. И пусть Господь простит ему это искушение и излишнее наслаждение.

***

      Бакалейщик Шульц давал музыкальные вечера раз в неделю по воскресеньям. Делал он это, чтобы завязать полезные связи. Даже сам царь несколько раз почтил своим присутствием подобные вечера. Здесь было всё удобно. За чашкой кофе или кружкой пива старики курили, играли в карты, обсуждали цены и спорили до хрипоты о таких значимых вещах, как французская мода, новые романы, которые можно было купить в Лукошкино, ну и войны с турками. Молодые люди собирались компаниями в соседних комнатах, играли в карты, пили вино и болтали. Их интересы сводились к романтическим сплетням, громким событиям, помолвкам и похоронам. А что такого? Жизнь есть жизнь. Вон умер старый башмачник неделю назад, так ему и было под сотню лет, зато какие траурные бархатные ленты были у жены портного! Красоты неимоверной! А Гансу справили новый камзол, и даже кружево белоснежное добыли.       Вот и в этот раз давешняя троица нашла место за уединённым столиком, но так, чтобы каждый видел, что всё было прилично и молодой человек не оставался с девицами наедине.       Джейкоб же примостился за соседним столиком, в надежде услышать хоть что-то для себя интересное. И ведь услышал. — Ох, Лотти, — молодой человек сдавал карты, — в прошлый раз я уже проиграл тебе несколько марок. Ты разоришь меня. — Говорят, что в жизни женщины господствую три К. Küche, Kinder, Kirche. Наверное, так и есть. Вот только жизнь любит более удачливых, поэтому я предпочту карты и светский образ жизни. — Повезёт кому-то, — юноша выложил на стол первую карту, — я сейчас серьёзно. Терпеть не могу глупых женщин. — Хани, а что же, по-твоему, женская глупость? И что есть ум? Мне это важно. — робко спросила вторая девушка. И тоже положила карту на стол. — Смотря что ты хочешь от жизни, Герти, — и Хайнц пригубил вино, а девушка смутилась. — Семью, я хочу семью. Чтобы в котелке кипела похлёбка, чтобы в чистом и опрятном домике бегали пятеро наших детей, чтобы он каждый день приходил и говорил «здравствуй, жена». Разве это глупо? Я могла быть ему покоем, миром, счастьем. Уврачевала бы его раны, и он больше не грустил бы. Только… — Ты влюбилась? Ты влюбилась? Это так прелестно! — Лотти захлопала в ладоши. — Кто он? Хорош собой? Умён? Богат? Знатен? Рассказывай! — И правда, — Хайнц бросил карты на стол, — давай, дражайшая кузина. Может, поспособствую твоему счастью. — Ну… Он весь такой!.. Он романтичный, он много страдал, и глаза у него. Ах, какие у него глаза! Я видела его несколько раз, но он не обращает на меня внимания. — Он не из слободы? — уточнила Лотти. — Да, — вздохнула Герти, — и даже не немец. — Это будет сложно, — тут же нахохлился Хайнц, — да и отец не позволит. И ведь он не лютеранин? Или он знатен? Богат? Настолько выгодная партия? Ты уж скажи, кто тебя так обворожил? Прославленный воин со множеством шрамов? — Сыскной воевода, — тихо ответила Герти. — Тааак, — Хайнц задумался, — он достойный муж, из него получился бы хороший немец. Только вот… — Погоди ты, Хайнц, — замахала на него руками Лотти, — вечно ты самое интересное пропускаешь. Какие шрамы? Какие раны? Какие душевные муки? Мы все видели сыскного воеводу, никаких шрамов у него нет. — Ну, на лице нет, — Герти смутилась. — Ты видела его без одежды? — Лотти вспыхнула, прижала ладони к щекам. — Ой, жар то какой! Ой! А расскажи! — Это же неприлично, — яростно зашептал Хайнц, — мужчина в бане, и ты… — Какой бане? Ты о чём? Пошла я как-то на старый ручей, там, где ивы большие растут. Помнишь, что там на левом берегу? — Малинник, — ответил Хайнц. — Ну и пошла я за малиной, и слышу, плеск какой-то странный. Русло там узкое, всё хорошо видно. Решила посмотреть, говорят, тут русалки водятся. Только там не русалка, там Никита Иванович был. Я уже и уйти хотела, да он спиной повернулся. А там! — Что? Ну, что? Ну не томи! — Лотти аж заёрзала от любопытства. — Плохо там. Шрамы на нём. Жуткие, безобразные. Пригляделась я, и на руках тоже. Поэтому он и грустен всегда. Со злобой людской столкнулся, с жестокостью. Я бы его любила, он бы всё забыл…

***

      Джейкоб, подслушивающий за соседним столиком, замер. Разум его кипел, дух был в смятении. Глупые, глупые девицы! Как так можно! Но может брат образумит сестру? Так нельзя, неужели им неясно? — Герти, — Хайнц задумался, то, что он собирался сказать, было жёстко, но необходимо было действовать сейчас, — Герти, я не хочу для тебя судьбы Элизы. Ведь он Лоэнгрин. — Я не понимаю, — тихо ответила Герти. — Когда он только появился здесь, ты ведь помнишь, откуда он? — девушка кивнула. — И я про то же. Он из другого мира. Все спрашивали, что там есть, и иногда, он отвечал. Так вот, девы там все прекрасны, представляешь, если некрасива — то всё можно исправить, а развлечения в том мире интересны, дёшевы и доступны. И ткани, меха, пряности не являются редкостью. Так что если и выберет наш Лоэнгрин кого, так не знаю… Бесовку какую-нибудь. Она, может и удержит его. А ты — точно нет. Не будет ничего, ни «здравствуй, жена», ни пятерых детей, ни торжественного обеда в воскресенье. Так он и будет маяться. Болью и тоской по родному миру, делом, чтобы забыть или просто дурью, чтобы не знать. Не терзай себя пустыми мечтами, а то ведь сойдёшь на нет.       Джейкоб бледнел всё больше и больше. Это же инкуб! Натуральный инкуб! Даже не касаясь тела и ума, соблазнил прельстивыми речами уже троих. Нужно было что-то делать. Вот для чего Господь привёл его в этот мир. Спасти людей от инкуба.

***

      Допив глинтвейн Джейкоб, пошёл домой, нужно было обдумать план. Дома он достал старую потрёпанную библию, с которой не расставался никогда, и впервые его охватили сомнения. А вдруг сыскной воевода не инкуб? Вдруг впечатлительные юные умы додумали себе его речи и слова? Нужно всё было проверить, а для этого было лучше послушать другие разговоры и самому пообщаться с сыскным воеводой, а уж потом решать.       Так уж случилось, что именно в этот день все что-то обдумывали и предпринимали. Оно и понятно. Зима в этот год пришла ранняя, снежная и суровая. Трещали, разваливаясь на морозе, брёвна старых изб, промерзали до дна колодцы, и людям хотелось Рождества. Светлый праздник ассоциировался с надеждой на лучшее: доброту, чудо, любовь, да хоть на что-нибудь. И чудеса стали случаться, возможно, Божьей милостью, но чаще, их создавали люди. Вот и сейчас решалась судьба сразу нескольких человек, и никто не знал, как она сложится.

***

      Если свернуть в правую сторону от центральной улицы стольного города Лукошкино, пройти мимо высоких заборов боярского терема Бегловых, мимо торгового ряда братьев Толстомясовых, то можно будет выйти к небольшой улице. Здесь проживают не только зажиточные жители Лукошкино, но и те, кто не сохранил большого состояния, однако не продал дома. Где-то в середине виден дом — добротный, пусть давно не обновлявшийся, но всё ещё крепкий, и до недавнего времени унылый. Ничем не примечательный ранее, теперь он стал поводом местных слухов и сплетен. Сразу после того, как Никита Иванович, не иначе посланный небом, меньше, чем за неделю вернул несчастному хозяину этого дома его сына, безвинно сосланного на каторгу. С этого места всё в итоге и началось.       Сейчас хозяин дома — Артемий Павлович Степанов, занимался подсчётами и прикидками, как дожить до весны с наименьшими потерями. Сетуя на то, что о мясе, похоже, забыть придётся до самой Троицы. И всё бы ничего, ему — старику, не особо нужно, но Платошка тяжко болен и его надо нормально кормить. Вариант был один — рассчитать работника и самому править хозяйство. Конечно, будет много неудобных разговоров среди соседей, только вот кто от этого застрахован?       На дворе послышалась возня, в ворота громко постучали, и старый работник неторопливо прошёл во двор. Вернулся, впрочем, он очень быстро. — Артемий Павлович, — работник был удивлён, — там лекарь пришёл. Да не один. С ним даже подручный явился. — Зови, — устало ответил мужчина. В горницу вошёл немолодой доктор-иноземец. Вместе с ним представительный молодой муж. С ясным взглядом синих глаз, гладко выбритый, не в парике, что сразу импонировало хозяину дома. Оба вежливо поклонились и лекарь прешёл к делу. — По высочайшему повелению, — по-русски этот лекарь говорил с лёгким акцентом, — прибыл осмотреть отрока на предмет пригодности его к службе государевой.       Тут же лекарь перевёл фразу мужчине, пришедшему с ним. Тот закивал, что-то ответил и посмотрел на отца семейства. — Это только нам такая милость оказана? — отец был гордый. Подачек не принимал, да и при всех приятных манерах, второй мужчина вызвал у него безотчётное чувство страха. — Конечно же нет, — лекарь развёл руками, — был приказ отобрать сорок молодых людей, чьи отцы и деды служили государю. Ваш сын — один из них.

***

      Джек, как выяснилось, к своей миссии подошёл ответственно. Уж коли он собрался судить порок в этом мире, то должен быть уверен в своей власти. Те порочные женщины убоялись его, они были слабы духом и ещё слабее телом. Он отпустил их, ведь всякая власть от Бога, так было раньше. Так неужели кто-то поддался искушению Диавола? И сейчас, слушая рассказы доктора Милверстоуна, и видя неподдельный восторг в глазах юноши, он с милейшей улыбкой задал вопрос и попросил перевести ответ. Лекарь с удовольствием поучаствовал, и Джейкоб с ужасом выяснил, что да, сыскной воевода умеет летать, и врачевать, и рассказывает под настроение вещи интересные и потрясающие воображение. О беседах на расстоянии, о волшебных зеркалах, показывающих другие страны, о полётах за твердь небесную, которые тоже возможны.       Джейкоб покачал головой. Ещё одна невинно совращённая душа. Этот мир определённо нужно было спасать.

***

      Убедившись, что стрелец неприкаянный останется в сыскной избе, а воевода точно поедет на доклад к царю — Горазд решился. То, что душегуб человек, теперь не вызывало сомнений. А человек — самая жестокая, беспринципная и бессердечная тварь на свете. Это Горазд хорошо помнил. Слишком много жертв, слишком много боли и крови. А сейчас всё затихло, люди немного осмелели. Пошли слухи, что душегуб сгинул, или покинул Лукошкино. Горазд не верил, внутри сечника всё горело нехорошим предчувствием, будто бы душегуб решил устроить такое страшное, чтобы помнилось потом в веках.       Зашёл, в итоге, на подворье посла славной столицы Крякова, сбросил армяк и валенки, приосанился, попросил доброго коня, вздохнул и отправился в путь.       И никто в Лукошкино ничего не заподозрил. Ну мало ли, по каким делам отъехал посольский охранник. Выехав за городскую стену, Горазд тут же пустил коня галопом и рассмеялся. Холодный ветер бил его в лицо, трепал кудри. Снег забивался в шевелюру и казалось, что парень на лошади совсем седой. — Воля! — проорал Горазд, загарцевал и поехал дальше. Он не любил городов, они душили сечника. Он не любил людей, считая их жестокими и двуличными. Он почти разучился сочувствовать, во всяком случае, он каждый раз себе это говорил. И всё также, каждый раз, слушая рассказы в трактире о пропавших детях, погибших девушках, убитых горем родителях он шёл в лес, болото, на чёрные тухлые реки и искал бушующую навь. Он не мог пройти мимо чужого горя.       Первый, кого он за долгое время странствий пожалел, был странный стрелец с воеводского подворья. Что-то сломанное было в парне, который должен был любить жизнь, улыбаться девушкам, надеяться на будущее. В нём не было жизни, даже имени своего не открыл. Горазд мог бы выяснить окольными путями, вот только считал это подлостью. Захочет — сам скажет.       Первый, кого он возненавидел за долгое время был сыскной воевода. Ненависть сечника к нему кипела и бурлила. Сказывался характер воеводы. Будь он просто до отвращения жестоким и жёстким, он вызывал бы только презрение, но тут было другое. Сам Горазд видел сыскного воеводу только издалека. Молодой и властный. Когда он начинал говорить, люди замирали и прислушивались. Он мог замирить спорящих, он мог подобрать слова утешения для слабых. Да он не побоялся идти к царю и требовать справедливости для сосланного отрока! Горазд лично видел, с какой бережностью, будто драгоценность, сыскной воевода помогал вернуть сына под отчий кров. И при всём при этом ни капли сострадания к своему ближнему. Ни сочувствия, ни милости. В каком виде приходил стрелец к иве! Как иногда дрожали его руки! Это и рождало ненависть. Взглянуть бы воеводе в глаза, да вот только близко подойти не получалось. Слышал голос, видел со спины или очень издалека. И это злило.       С такими вот мыслями сечник въехал на проезжий тракт и направился к Смородине, с русалками договариваться.

***

      Сонная речка Смородина отличалась от других мест тем, что никогда не замерзала. Местные не слишком любили подходить к ней. Путники старались обойти реку десятой дорогой. Последний из людей, кто не струсил и не побоялся русалок, был сыскной воевода. Вот и сейчас, когда с дороги послышался конский топот, Дина подмигнула Уне и два сильных, ловких тела поплыли под водой быстро-быстро.       Горазд спустился к незамерзающему водоёму, от которого поднималась зелёной дымкой природная магия, посмотрел на чёрную гладь и швырнул камушек. Вода забурлила и по реке поплыло довольно толстое бревно, на котором сидел синеватый мужчина, в странной шляпе, которую Ивашов назвал бы канотье, в нелепом полосатом трико и с длинными белыми волосами. Горазд аж проморгался — вместо ног у мужчины был хвост. Бревно плавно закружилось, мужчина снял шляпу, театрально поклонился, открыл рот и плавно, певуче произнёс: — Я водяной, я водяной, — из шляпы выскочила лягушка, и это зимой, и нырнула в речку. Мужчина открыл глаза и посмотрел на Горазда. — А где сыскной воевода? Только он этого места не боится. — А ему недосуг сюда сейчас ехать. А что это с тобой, водяной? Лешему в карты продул? — Ничего не продул, — бревно резко крутанулось и на нём оказался мужчина. Не старый ещё, с литой мускулатурой, с непропорционально длинными ногами, заканчивающимися не стопами, а перепончатыми лапами, чисто как у утки. Волосы и густая его борода были тёмно-зелёного, илистого цвета. Голову увенчивали рога, а узловатые пальцы заканчивались чёрными когтями. — А что же забыл сечник на речке Смородине? — О, вопрос за вопрос, — улыбнулся Горазд. — Я отвечу, ну и ты ответь. Что за маскарад? — Яга, — махнул рукой водяной. — Что Яга? — удивился сечник. — Да всё. Просила меня и Лешего не показываться в истинном обличии перед воеводой. Хотя бы года два не показываться. Говорит, что он не выдержать может. А ты с чего пришёл? Мы нечисть честная. Никого не топили, шабаш не ладили, а то, что я этого англичанишку напугал, так был грех, каюсь. Только же я его в воду не потащил. И вообще, странный он. Что это он лошадей у воды боится?       Сечник рассмеялся, вспоминая, как шорник с подворья аглицкого посла клялся и божился, что видел келпи. Помолчал и заговорил: — В городе девушки гибнут. Лиходей их режет как курят, а воевода сделать ничего не может. — Так, и что же ты хочешь от меня? Или ты знаешь кто, и хочешь заманить сюда? — Не знаю, — Горазд развёл руками, — мне русалки помочь могут. Они ведь сейчас и в город зайти способны, и вреда он им не принесёт. Да и цвет волос менять могут под настроение. — А что, цвет так важен? — изумился водяной. — Важен. Лучше рыжая. — Разумно. И даже рыжей может стать, вот только с чего, ты сечник, взял, что я помогу? — Так что же, — Горазд перевёл тему. Конечно он понимал водяного. Дела нави и дела людей не пересекались. Вот если бы русалки кого утопили, тогда можно было бы и пугать. Вот только даже сечнику пугать безвинную навь в её же родной стихии — дело глупое. Водяной ведь и заложным может сделать. Чтобы другим неповадно было. — Сыскной воевода нави боится? Хорош, нечего сказать. — Не, это Яга просила. А насчёт боится, — водяной захохотал, — у него ума хватило ночью на брошенное кладбище сходить. И там на гнездо упырей напороться. И бой до утра держать. Не боится он ничего и никого. Ни Бога, ни чëрта. И это проблема. Вот Яга и просила. — А ты боишься? — спросил внезапно Горазд. — Участкового? С чего вдруг? Ой, сечник, ты бы видел как ему леший показался. В какого-то Джо Ленина в бусах и с шалью обратился. Дина аж икать стала, когда он ей показал. — Да не воеводу, — Горазд поморщился. И тут воеводу хвалили. — А стафий, стрыг, упырей? Разгуляются ведь. Девушкам покой нужен, а их убийца живёт себе. Эй, кто там? Неужели солидарности нет? На берег вышла Дина, фыркнула, топнула ножкой. — Ладно, помогу. С тебя браслет золотой и ракушек заморских. Вкусных.