Глава двадцать вторая, дело закрыто и сдано в архив

— Что делать нужно? — спросила Дина, глядя на сечника. — И вот ещё сразу скажу, свези меня потом на подворье к сыскному воеводе. Он нам с сестрой должен. Горазд хмыкнул, представив как русалка будет требовать долг с сыскного воеводы, а потом вспомнил про дяденьку и предложил: — А ты можешь с него стрельца потребовать? Дина рассмеялась серебряным красивым смехом. Сама мысль показалась ей очень забавной: — Нет. Никого он не отдаст. Он ради Митьки Лобова к нам на Смородину ездил. Живой воды просил. Эх, мы с Уной его бы и обласкали, да Полевик вмешался. Как ты думаешь? Может ещё утопнет? — Такие не тонут, — зло выцедил Горазд. — За что ты его так не любишь? — удивилась Дина. — Он жёсткий до жестокости, — ответил сечник, и чтобы закрыть неприятную тему, предложил. — Давай я тебе одежду добуду, по городу погуляешь, на базар посмотришь. Я тебе пару гривен дам, выберешь себе чего. Только вот цвет волос… Рыжей стать сможешь? — Смогу, — и верно, по лицу Дины будто бы пробежала рябь. Волосы из зелёных стали рыжими. — Так вот лучше, — сечник удовлетворённо кивнул.       Базар шумел, гудел, привлекал внимание. Здесь можно было купить и продать всё, можно было обменять, взять в долг. Дина была в полном восторге, Горазд давал последние наставления: — Погуляй, себя порадуй. Посмотри, что есть. Я со стороны понаблюдаю, потом расскажем друг другу, что видели. Не думаю, что душегуб нападёт днём, но ежели что, я всё вижу.       Дина кивала, да толком уже не слушала. Она рассматривала прилавок рыбной артели. Ух, чего же тут только не было. Особое внимание привлекали заморские гады, она и названий не знала, но очень хотелось всё попробовать. Нетерпеливо отмахнувшись от Горазда, Дина пропела: — Нападёт, ему же хуже. Дай же мне погулять. — Да послушай же ты! Здесь полно людей, если они тебя увидят… — Им будет всё равно. Либо потешатся, а так, если что не вмешивайся. Никита Иванович разберётся. Горазд только сплюнул, пожал плечами и скрылся в толпе, выбирая наблюдательный пункт.

***

Дина тряхнула порыжевшими кудрями, повела плечиками, поправила пуховый платок и пошла по торговым рядам улыбаясь встречным мужчинам, кокетничая с ними, игриво подмигивая. Сейчас на её пути встретилась толпа слободских: — Как зофуут тибя, красафица? — спросил кто-то из молоденьких немцев. — А кто зовёт, то и знает, — Дина рассмеялась, и вроде даже не заметила, как мужчина, довольно красивый, с тяжёлым взглядом посмотрел на неё. Оценивающе и недобро. — А откуда же ты? — спросил румяный булочник. — Ой издалека. Отсюда и не видать. Вы лучше, люд честной, скажите, а где же можно гребень купить. Мой-то, вот беда, поломался совсем.       Сразу несколько парней вызвались проводить девушку в лавку. Дина кокетливо согласилась и вскоре рассматривала гребни, заколки, бусы, серьги и колечки. Продавец поглядывал на девушку и попутно показывал черноволосой покупательнице новое изделие: — Гребень золотой, с перламутром и смарагдами. Простой и очень изящный, украсит любую причёску. Девушка только фыркнула, но смотрела с восхищением. Налюбовавшись, она томно пропела: — Да, он хорошенький, только больно простенький. Сколько хотите? Так и быть за пять рублей возьму. — Гривну золотом, — ответил продавец, рассматривая девушку. Он уже понял, ничего она не купит. — Ладно, шесть рублей, — черноволосая упёрла руку в бок. — Торга не будет, — шкатулка захлопнулась. — Ну и ладно! Здесь всё равно нет стоящих вещей! — громко хлопнув дверью, девица вышла из лавки. Продавец обратился к рыженькой покупательнице. — А вы чего желаете? — Ой, вон бусики те, красные, и браслетик с красными камушками, и нети жемчужные и гребень. — О, гребни у нас самые новые. Вот, хотите посмотреть… — Тот за гривну. Беру и не торгуюсь.

***

Дина была очень довольна и, казалось, не замечала глаз, смотрящих на неё с ненавистью. Сейчас она хотела пройтись до рыбного прилавка, но её грубо окликнули. Та самая черноволосая девушка, покинувшая лавку до неё, с вызовом смотрела на Дину. Нависнув над русалкой, она ткнула пальцем в гребень и с презрением приказала: — Продай! Я рубль дам.       Дина не ответила, только рассмеялась. Смех заразительный, подобный перезвону серебристых колокольчиков, подхватили и все, кто оказался рядом. Брюнетка вспыхнула от злости и унижения. — Ах ты дрянь! — темноволосая боярышня топнула ножкой, обутой в сафьяновый сапожок с бобровой опушкой. — Я требую продать гребень! Не по чину тебе, крестьянской девке, такой носить! — Ты на кого кричишь? — рыжая девчонка гневно сверкнула зелёными глазами. — Иди куда шла! И не заступай мне путь.       Вокруг уже собралась толпа. Кто-то комментировал: — Вот же Прасковья Томилина наглая. Кто же так делает? — А что хотите, православные! Это же боярская дочка. — Ничего! Девка вон тоже не промах! — А она кто? Что-то я такой не помню.       А скандал набирал обороты. Боярская дочка позвала двоих слуг, визжала, топала ногами и требовала продать гребень. — Не всегда в этой жизни всё случается так, как этого хочешь ты, милочка. А знаешь… Звук пощёчины был оглушительным. Боярышня, привыкшая к тому, что все ей подчиняются, решила перейти к радикальным мерам. — Вот, значит как, — рыжая изменилась с лица. Сначала пропал румянец, волосы резко поменяли цвет на зелёный. В глазах плескалась лютая ярость. Дина набросилась на обидчицу со всей злостью и силой обиженной русалки. — Ну, что Парашка, сейчас получишь! — русалка уже уселась на полную грудь обидчицы и с удовольствием хлестала её по щекам. Та визжала, звала слуг, но те не больно хотели связываться с разъяренной русалкой.       Горазд тоже не мог вмешаться. Заявлять себя при всём честном народе как сечника было опасно для дела. — Что здесь происходит?! — грянул над площадью голос участкового. — Гражданка Дина, прекратите безобразие! Отпустите потерпевшую! Русалка не слушала, тогда Никита просто перехватил её за пояс, оттащил от боярышни и скомандовал. — Всех в сыскную избу!

***

Джек замер в оцепенении. Сыскной воевода ему понравился. Молодой, аскетично выглядящий, в худобе и осторожных движениях была видна привычка к посту и молитве. Голос был приятный, властный. Движения выверены и красивы. Сначала Джек подумал, что ошибся, не может такой человек быть инкубом. Да только факты говорили сами за себя. Русалка напала на человека. Когда-то давно Джек читал, что русалку надо было обсыпать святой солью и сжечь, но никто на площади не кричал, не собирал костра. А сыскной воевода возмутительно спокойно коснулся нечистой твари, говорил с ней так же учтиво, как с пострадавшей, а потом всех повели в участок.       В сыскной избе поднялся крик. То ли боярышню приложили очень хорошо сейчас, то ли уронили в детстве, так и осталось неясно, да только она начала угрожать участковому, свидетелям, русалке и даже водяному. Дина только откровенно смеялась. — Гражданка Томилина, расскажите, с чего начался конфликт. — Ты, — взвизгнула девица, — да ты знаешь, кто мой отец? Да я же тебе… Кто-то из свидетелей закашлял, засмеялся и начал вытирать слезы рукавом. — Дозволь, батюшка сыскной воевода, сказать? — Говорите, как вас зовут? — Полиевкт Спиридонов. Кожевенник. Лавка у меня. Занимаюсь изготовлением упряжей для стрельцов царя батюшки. А это Парашка. Дочь худородного Томилина. Гребень она хотела купить, тот, что со смарагдами, да только он ей не по карману. А тут вот увидела у русалки в волосах, так требовать и начала. Продай говорит. Я за него рубль дам. А какой рубль? Гребень-то гривну золотом стоит. — А пусть сначала эта докажет, что она его не украла! — взъярилась настырная девица. — У тебя, кажется, папаша с братом рыбку любят ловить? — русалка уже зашипела. — Так вот, ни на какой речке озерке им жизни не дам. Помяни моё слово.

***

Джек не понимал, что говорит русалка, он терпеливо ждал, когда его спросит. Однако по интонации догадался, что нечисть смеет угрожать. Но не это шокировало. Реакция воеводы: — Гражданка Дина, ну не уподобляйтесь! — Никита примирительно поднял руку. Потом посмотрел на остальных свидетелей. — Так вы подтверждаете попытку обмана и нападения на Дину? — Подтверждаем, воевода батюшка.

***

В сенях послышался грохот, брань и в горницу вбежал запыхавшийся Томилин старший. Под удивленными взглядами он поклонился воеводе и рявкнул: — Домой! Дура! Позорище какое! Скандалит и дерётся, как базарная торговка! Батюшка сыскной воевода, кто пострадал? Ты говори, я улажу. Никита кивнул на Дину, мужчина посерел с лица: — А это теперь, как гражданка Дина решит. Будет заявление, подавать на попутку разбоя — я приму. Не будет, значит так тому и быть. Боярин пристально рассмотрел девушку и тягостно вздохнул, мысленно проклиная дурную дочь. — Ещё и русалка! — Мужчина чуть за сердце не схватился, понимая, что если русалка затаит зло, плохо будет всей семье и, возможно, не один век. — Что в откуп хочешь? — Ожерелье, — холодно бросила Дина успокаиваясь. А потом посмотрела на Никиту. — И ты за помощь подарки обещал. Так где? — Гражданка Дина, подождите, — Никита посмотрел на отца Прасковьи, покачал головой и продолжил, — я не могу отпустить вашу дочь. Попытка мошенничества само по себе дело серьёзное, а учитывая обстоятельства драки, вообще можно квалифицировать как разбойное нападение. Это теперь как потерпевшая решит.       Джек почти ничего не понимал, но по интонациям сыскного воеводы он понял, что тот встал на сторону русалки. Встал на сторону нечистой твари! Такого просто быть не должно. Сколько же мерзости успело прорасти в этом мире! Джек решился действовать. Забывшись, он обратился к сыскному воеводе как к констеблю: — Sorry Constable, but I disagree! A mermaid attacked a human! — The girl attacked the mermaid first. It was self-defense!       Никита не очень хорошо говорил на английском языке, но основное он понял. К нему обратились как к констеблю. Не бидлу, не коронеру, а именно констеблю. А историю сыскного дела Никита любил читать. И сразу, острой иглой заскочила мысль. Констебли появились в восемнадцатом веке. Используя те немногие познания в английском, что у него были, Никита предложил человеку чай и попросил вызвать толмача.       Джек не нервничал. Сейчас он вышел на первый бой против инкуба, и был намерен, если не победить, так узнать слабые места демонического существа. Толмач явился быстро, а Дина уже заскучала. Подпустив в голос игривости, она пропела: — Я голодна, и мне душно в доме. Никита Иванович давай гулять? — Гражданка Дина, — но в голосе не было строгости. Только усталость. — склонять к сожительству при исполнении запрещено законом.       Дина рассмеялась, а во взгляде Джека мелькнула ярость. Ему казалось, что никто не заметил. Воевода что-то писал, Дина скучала. Как только явился толмач, Никита Иванович начал расспрашивать англичанина, отмечая, что он похож на описание дьяка Филимона. — Давно прибыли в Лукошкино? — Никита вежливо улыбнулся и начал записывать. — Два года, — Джейкоб смотрел на воеводу, и от этого взгляда делалось жутко. — А откуда? — Торговец из Девоншира, Британия, — ответил Джейк. — Торгую модным мелочным товаром. Тесьмой, кружевом, заколками, иголками. — И мужскими булавками для платков, — задумчиво продолжил Никита. — Да, — Джейкоб улыбнулся, — а разве я делаю что-то предосудительное? Я плачу налоги. Стойко перенёс пожар. Проживаю, где дозволено. — Нет, конечно, — Никита поднял руки, — никаких претензий. Формальность. Что вы можете рассказать о драке? — А вы позволите выразить своё мнение? — толмач перевёл вопрос, напрягся, но Никита кивнул. — Русалка не должна нападать на людей и приходить в город. Это неправильно. Божьи реки должны быть чистыми и…        В этот момент дверь открылась. В избу снова вошёл отец Прасковьи, поклонился сыскному воеводе, подошёл к русалке и протянул красный шёлковый платок. Та благосклонно кивнула, приняла подношение, развернула. В платке оказалось красивое ожерелье из морского розового жемчуга. Жемчужины были круглые, ровные, блестящие. Дина невольно залюбовалась ими, улыбнулась, кинула взгляд на мужчину и прощебетала: — Ладно. Извинения приняты. Живите спокойно. — А Парашка? — ну какая бы девка ни была, отец он всегда отец. Переживал, что русалка притопит глупую деваху. — Ладно, пусть себе живёт, — помолчав сказала русалка. — Но, коли узнаю, что она кого обижает, — тут она посмотрела на мужчину, — а я точно узнаю, не сдобровать ей. — Спасибо, Динушка, — мужчина поклонился русалке и, довольный тем, что так легко отделался, ушёл. Понурая Прасковья, как коза на веревочке, поплелась за ним.

***

Джейкоб с ужасом смотрел вслед. Виданное ли дело! Извиняться перед нечистой тварью, подношения ей давать! Да как так можно? Очевидно инкуб уже начал плести свою коварную сеть. И всё же он предпринял ещё одну попытку объяснить, как поступить праведно. Порядком уставший сыскной воевода и так, по выражению лица иностранца понял, что сейчас будет лекция на тему правильности бытия, поэтому он даже не стал дожидаться перевода. Тем более, что голова начинала болеть. Никита хлопнул ладонью по столу. — Это была самооборона. Каждый имеет право защищать себя. Я не знаю, как принято там, у вас, а здесь будет по-другому? Понятно? Джейкоб кивнул и спросил: — Я могу уйти? — Да, идите, и не покидайте пока Лукошкино.       Мужчина встал, поклонился и пошёл на выход, и только тонкий слух Дины уловил злое слово: — Guilty.       Никита собрал документы, посмотрел на Дину и тихо сказал: — Всё, пошли. Куплю тебе гадов заморских и бусы с серёжками для вас с сестрой.

***

Горазд места себе не находил. Он уже понимал, что Дину воевода не тронет, а вот стрельца малохольного точно потом поколотит так, что у того руки будут ходуном ходить. Вот скрипнула дверь сыскной избы, на пороге показалась Дина, значит, воевода должен был выйти. Хоть лицо этого гада посмотреть: — Хм, — послышалось за спиной, — что угодно вашей милости? Это Ермолай, привезший новые сведения по убийству кружевницы Татьяны, заметил наблюдающего сечника. — Об чём это ты, дяденька? — Горазд обернулся, сделал брови домиком и снова разыграл подростка. — Не юли, я ничего против не имею, но поступи как положено. Зайди, представься полным званием и гильдейским правом. Тебе в ночлеге Никита Иванович точно не откажет. Он всем помогает. — Нет, — вдруг баритоном сказал Горазд, — с воеводой у меня разные представления о том, что хорошо, а что нет. — Тогда и не крадись, как тать в ночи. — Сам решу, — огрызнулся сечник, повернулся назад и увидел только спины Дины и сыскного воеводы. Он уже хотел последовать за ним, как услышал вопрос: — В поруб ты лазил, или кто другой? Только честно, для убиенных это важно. — Я, — Горазд снова хмыкнул, — ты умный, Ермолай, но таких не любят. Наживёшь ещё врагов себе. — Тебя что ли? — стрелец не испугался. Смотрел смело, с вызовом, прямо как и сам горазд лет девяносто назад. — Нет, я не враг тебе, но поберегись. Горазд ввинтился в толпу и, следуя на почтительном расстоянии, наблюдал.       Воевода вместе с Диной подошёл к рыбному прилавку. Никита Иванович протянул большую корзину и попросил: — Гадов заморских. — Сколько штук, батюшка сыскной воевода? — Полную клади, я плачу, — Дина захлопала в ладоши, чмокнула Никиту в щёку и прощебетала: — Приходил бы в Троицу на Смородину. Мы с Уной будем рады. У нас там весело. — До Троицы дожить надо. Пойдём, бусы куплю. Дина с Никитой ещё долго гуляли по городу. Наконец русалка попросила: — Вези меня на Смородину, сестра соскучилась.

***

Горазд появился ночью, сердитый из-за того, что ничего не получилось. Русалки наоборот были счастливы и довольны, они ели креветок, устриц, мелких осьминогов, смеялись и мерили обновки. Когда появился сечник, Дина вышла из воды: — Знаешь. Тот мужчина, с тёмными волосами. Ты его видел на пороге воеводского дома. — Ну? — поощрил Горазд. — Мне кажется, это он. Что-то гнилое чувствуется в нём. Касание нави, хоть он и не является навью. И слова его странные. — Какие слова? — Горазд напрягся. Неужели ошибся? Неужели чёрный маг? — Guilty, — ответила Дина, — не знаю, что это значит, но что-то нехорошее точно случится. — Значит, «повинен», — задумчиво сказал Горазд. — Кто и в чём? Ладно, неважно. Спасибо, Дина. Спасибо.

***

В то же самое время сыскной воевода сидел за столом в своей комнате. Он думал об этом странном Джейкобе. — Констебль, констебль, констебль… Всё равно не факт. Но этот фанатизм. По профилю подходит, по росту и силе тоже. Нелюдей ненавидит. Это видно. А вот кто для такого нелюди — большой секрет. Еремеев! Зайди сюда. — Звал, батюшка сыскной воевода? — Звал. Фома Силыч, вот что, помнишь того купца-погорельца? — Как не помнить. Его на слободе стараниями Кнута Гамсуновича разместили. А на счёт выплат, это не к нам. Это аглицкий банк пусть разбирается. — Проследить за ним надо. Людей поспрашивать тихонечко. Кто? Откуда? Когда и с кем приехал? Но проследить так, чтобы никто не догадался. — Думаю, Ермолая пошлю. Он не примелькался, хорошо сходится с людьми. Да и ловок весьма.

***

Джек вернулся домой, достал Библию и долго молился. Он думал о порочности этого мира, о лукавом инкубе, о том, что Никита Ивашов совершает самое гнусное деяние — совращает невинные души речами лживыми и льстивыми, считает, что тварям нечистым есть место среди людей. Джейкоб перекрестился и прошептал: — Господи, дай мне сил довести волю Твою до конца.       Когда Джейкоб покинул сыскную избу, Никита Иванович долго-долго думал. Проснувшееся чутьё, и кто бы что ни говорил, а люди следствия и медицины никогда не игнорируют предчувствия, буквально вопило, что убийца только что спокойно ушёл от сыскного воеводы. Тяжело вздохнув, Ивашов взял чистый лист бумаги и пробормотал: — Кто же ты, мистер Сеймур. Джек-потрошитель или просто честный торговец, которому не посчастливилось встретить на своём пути счастье?

***

Больше всего огорчало, что точную дату смерти жертв установить не удавалось. Кроме одной. Кружевницу Татьяну видели живой и здоровой накануне её гибели. Она была беспечна и весела, судя по рассказам досужих кумушек, на гулянки не собиралась. Только слова к делу не пришьёшь, и, несмотря на усталость, Никита Иванович приказал Еремееву доставить соседей Татьяны на допрос.       Как же он устал. Хотелось прекратить всё и забыться во сне. Без кошмаров, ночных пробуждений, духоты и неопределённых снов. Нехотя он признался сам себе, что в царском тереме ему спалось лучше. Там хоть обстановка не давила, здесь же почему-то всё теперь кричало о гибели. Дальше предаваться мрачным мыслям не получилось. В дверь постучали и дежурный стрелец доложил, что свидетелей всего четверо. — Старуха Марфа Бобарина, батюшка сыскной воевода. Склочница, мужа года три как схоронила. Удар бедолагу хватил, а она ещё часа три на покойного орала, — тут стрелец перекрестился. — Дай тебе Боже терпения, батюшка сыскной воевода. А то… Договорить он не успел. Здоровая тётка, старухой её и язык не повернулся бы назвать, вошла в комнату. Оглядела сыскную избу, как сотрудник санэпидстанции кухню кафетерия, и громогласно заявила: — Вот! — она погрозила пальцем. — Вот! Это ей Божья кара! Всегда ей говорила, не тем ты, Танька занимаешься! Да видано ли дело, ты батюшка сыскной воевода то пиши, пиши! Я жизнь прожила! Я лучше знаю… — А по существу? — Никите удалось, пусть и с трудом, вставить своё слово. — Ничего подозрительного не заметили вечером и ночью убийства? — Блуд! Вот что я заметила! — тётка треснула кулаком по столу с такой силой, что подпрыгнула чернильница. — Грязь! Разврат и… — Воровство, — тихо, под нос продолжил Никита Иванович, но Бобарина услышала. — Верно! Вот истину глаголешь, сыскной воевода. Все погрязли в блуде. А ежили ты убийцу найти хочешь, то далеко ходить не надо. Тут он, у вас в сенях мнётся. Ты поспрошай Петра, соседа нашего буйного да беспутного, поспрошай с пристрастием. Много что узнаешь. А Таньке вот так и надо. Меня надо было слушать! А то ишь чего! Сама с ремеслом проживу, сама. Вот! — А с чего вы, гражданка, взяли что Пётр Нефёдов убийца? — Так он, окаянный, к Таньке на двор завсегда хаживал. А тогда такой скандал был. Ей Петька даже руку заломил. Да и Василёк свидетель. Ты вот зови их, батюшка сыскной воевода, зови! Ужо мы с вами…        У Никиты разболелась голова, но он записал показания. Приказал стрельцу звать Петра и проводить гражданку. Не на ту напал. Марфа грозилась казнить и миловать, обличала порок, желала стрельцу подохнуть в корчах, пока в дело не влез Митяй. Лобов ухватил противную бабу за воротник, тряхнул и по-детски наивно заглядывая в глаза, ласково пообещал: — Бабулечка вернётся и проклянёт тебя. Думаешь никто в Лукошкино не знает, что ты своего мужика до могилы довела? Или что сын твой съехал к дальним острогам вместе с женой, а от тебя тремя рублями откупается? Ступай уже с Богом, если, конечно, ты Его ведаешь. Не вводи во грех. Бобарина плюнула Митьке под ноги, но сочла за благо удалиться как можно скорее. — Митя, — ласково попросил Никита Иванович, — ты, пожалуйста… — Да понял, понял, — Митяй махнул рукой, — так нельзя, незаконно, оскорбление… — Нет, — перебил сыскной воевода, — всё ты правильно сделал, — давай-ка ты сейчас другую соседку позовёшь, а вот когда она уйдёт, Петра и Василька вдвоём давай, а сам тихонько приведи стрелецкий караул и дверь подопри. — Слушаюсь, батюшка сыскной воевода.       Другая соседка убиенной Татьяны оказалась худенькой, замотанной жизнью женщиной. Из тех, что мечутся между свекровью, мужем, детьми. — Как вас зовут? — Никита решил действовать ласково, понимая, что с такими по-другому не договориться. — Софья. Софья Иванова. — Женщина тяжело вздохнула. — Эх Таня, Таня. — Расскажите, вы не заметили ничего странного накануне убийства Татьяны. Женщина снова вздохнула, потёрла глаза и тихо заговорила: — Да там вся жизнь странная. Нет бы замуж идти. А то сама-сама. А вечером тем Петька к ней во двор пролез. Крики стояли на всю округу. А уж как он ей руку заломил, так она вся аж искричалась. — И что? Никто из соседей не вмешался? — Никита отложил перо в сторону. — Что в чужом дворе делается — не наше дело. Хотя, конечно, страх Божий. Танька мне потом следы на руках показала. Багровые, аж жутко. — То-есть, когда Пётр ушёл от Татьяны, она была ещё жива? — Да. Плакала, конечно, но была жива. Куда-то собиралась. Говорила, заказ будет хороший. Деньги получит и уедет из Лукошкино. А вышло вона как. Софья снова вздохнула. Махнула рукой и робко спросила: — Пойду я? — Да, можете быть свободны.

***

Пётр оказался здоровенным детинушкой, с извечной тоской во взгляде, и заболеванием, именуемым «русская хандра». Вот и сейчас он был после вчерашнего, о чём говорило красноречивое амбре. Такой, в принципе, мог и убить. Не дали денег на пропой, вот и взял силой. Василёк, а точнее Василий Карпович Рябков был полной противоположностью. Роста он тоже был высокого, а в остальном какой-то бледный, худой, невзрачный. Можно было смело сказать — бледная моль в мужском исполнении, но с закосом под непонятого романтика. Первым Ивашов решил спросить Петра, и долго не тянул. — Гражданин Нефёдов, — детина дёрнулся, набычился и посмотрел на участкового, — накануне убийства у вас был конфликт с Татьяной? — Ну был, — Пётр злобно зыркнул на участкового, — не… А чё она? Я же по-человечески. Дай рубль, да я пойду. А она расшумелась, и в визг… — И ты её ударил, — помог участковый, — взял и ударил.       При этих словах Пётр вздрогнул, а Василёк весь предвкушающе напрягся. И что-то чёрное было в его жестах, и это не укрылось от Никиты. — Ударил, — ответил Пётр, — да я не сильно. Я же один раз. И взял-то ничего, всего два рубля. Она за одно кружевце меньше семи рублёв не брала. Делиться надо! Вот! И ведь раскричалась, что к вам пойдёт. Она вон с утра пораньше собиралась, да не дошла. Только не я её губил.        Василёк нервно почесал правую руку. На тыльной стороне ладони виднелась присохшая повязка. Никита Иванович посмотрел на мужчину и спросил: — А что с рукой? — Н-ничего, батюшка сыскной воевода. Просто обжёг. — Бывает, — сыскной воевода пожал плечами, и увидел, как выдохнул мужчина. С явным облегчением. — Гражданин Нефёдов, вы задержаны по обвинению в убийстве… — Христом Богом клянусь, не убивал я! Не убивал! Я пьяным в кабаке сидел. Да ты, батюшка сыскной воевода, у любого спроси. Не я это. — Ты! — с места вскочил Василёк! — Ты. Ударил ножом в сердце! А потом искромсал, чтобы на душегуба свалить! Ты это сделал! — А откуда, вы гражданин Рябов, знаете как Татьяну убили? И что на маньяка свалить хотели? А? Развяжите повязку! Покажите руку!       Никита был готов к сопротивлению, версиям, но Василёк как-то сдулся, зарыдал, рухнул на колени и запричитал: — Ненавижу! Как я её ненавижу! На меня она никогда не смотрела! Ненавижу! Уехать хотела! Ненавижу!       Через полчаса Еремеев со стрельцами увели обоих. Василия Рябова за убийство, Петра Нефёдова за грабёж. Нефёдов ещё долго возмущался, кричал, что всё несправедливо и судить его не за что, он же не убивал.       К тому моменту, как сыскной воевода справился с делами, за окном стало рассветать. Петух уже давно прогорланил, а спать так и не хотелось. Хорошо хоть дело Татьяны можно было закрывать.