Глава двадцать восьмая, то, чего не может быть

      Горазд вернулся ненадолго в Весёлые кварталы. Получил награду с Панкрата. Тот разливался соловьём, лил мёд в уши: — Гораздушка, вот уж спасибо! От такого ужаса нас избавил! Вон и девицы тебе благодарны! Так благодарны! Бери, бери награду! Заслужил! Избавитель! — Не я тебя избавил, — спокойно ответил сечник, — а сыскной воевода — Никита Иванович Ивашов. Его и благодари. Однако награду взял и припрятал, от денег царя Гороха тоже не отказался. Задумался, поправил шитьё на кунтуше и сказал: — А уж коли и правда помочь желаешь, тогда вот что. Дмитрий Лобов недавно из деревни вернулся. Пусть он у тебя до весны поживёт. Хорошо? Я оплачу. — Не надо, пусть так живёт. Он мне горячее в острог таскал, он ключарям да дьякам грозил, что лично прикопает, ежели что не так. Пусть поживёт. А ты, Гораздушка, уехать что ли желаешь? — К середине весны поеду, как дороги подсохнут, и в лесах воды уже не будет. А потом Горазд объявился на подворье Яги. Стрельцов там не было, все они разошлись по домам на своей слободе, только несколько молодых и рьяных осталось стеречь дом и двор снаружи.       Яга встретила его в истинной ипостаси. Бледная, проницательная, она смотрела на него и откровенно любовалась. Семьдесят лет прошло, и вроде стан у парня такой же юный, и ловок он так же, и кудри русые, густые, но приглядишься — и есть небольшие морщинки в уголках глаз. И голос, уже давно не ломкий. Красивый, мужской баритон, и манеры уже не мальчишки, а мужа. А ещё абсолютное нахальство, как и у любого сечника. А как он смотрел на стан Яги, обтянутый синим муслином! Совсем не так, как тогда, в бане. Там шок, испуг, неприятие. Здесь выверенная усталость и отсутствие обязательств. — Как руки? Хорошо служат? — Яга отвернулась к столу, наливая чай и рассматривая пейзаж за окном. — Служат. Хорошо служат, — Горазд принял чашку, отхлебнул и спросил. — А чьи руки-то были? — А ты про разбойника Прохора слышал? — Яга подала пироги. — Доводилось. Насильник и убийца. И ведь удовольствие от этого получал, выродок эдакий. — Правильно. Так и от него польза на этом свете была. Вон, отец Кондрат давеча говорил, что всяка тварь на этом свете для чего-то живёт. Вот и он полезен оказался. Тебе руки, Васеньке мяско. На последних словах кот довольно мурлыкнул, а глаза его засветились зелёным потусторонним огнём. Горазд окинул Ягу взглядом. Она не могла его «выпить» и состарить до срока. Да и красивая она, только вот среди людей жить приходилось под личиной, слишком уж сильна, слишком жадно пьёт силу жизни. Горазд вздохнул, а потом спросил: — Мясо копчёное есть? — Как не быть, — хозяйка полезла в подпол, а сечник выставил на стол прозрачную бутыль с тёмно-зелёным напитком. А на следующее утро все караульные стрельцы милицейского подворья смотрели на красивую девку, когда она развешивала на верёвке мужскую рубашку. Вот один из них не выдержал, влез на забор, свесил ноги и весело крикнул: — Как звать тебя, краля? — он белозубо улыбнулся, тряхнул смоляными волосами. Яга встрепенулась, сердце аж запело. Только улыбнись, только позови, и такой молодой, полный сил, полный жизни. Это было бы вкуснее того абсента, который вчера выставил на стол Горазд.       Неосознанно она сделала шаг вперёд, махнула рукой. Взгляд парня стал умильно-бессмысленным, он спустился во двор и пошёл к женщине. В голове стало пусто. — Куда попёр! — возмущённый баритон над ухом не напугал. Стрелец готов был сражаться за красоту. Дёрнул плечами, попытался махнуть рукой, но получил тяжёлую оплеуху и был выпнут за ворота. Пробежав по инерции несколько шагов, он упал, к сожалению, на кого-то. — Ух, аспиды милицейские! Да за что мне все эти унижения! Я вон и заговор раскрыл, а тут такое! — естественно это был дьяк Филимон, праздно шатающийся в поисках доказательств ангельско-демонической сущности сыскного воеводы. Стрелец не ответил, мечтательно он таращился во двор сыскной избы. Груздев проследил его взгляд и замер. Вот оно, совершенство. Момент счастья и предел всех мечтаний. Краса неземная, нежная, невинная, в лапах нахального юнца, который шепчет ей на ушко, поправляет волосы. А дурёха смеётся и не понимает, что этот паскудник, с подачи Яги, которая дом свой в вертеп превратила, развратит её. А ведь нужен ей человек постарше, поопытнее. Филимон решительно шагнул вперёд и услышал голос: — Ещё один дурак! Да куда же вы все идёте?! Ведь на погибель! Снова тяжёлый пинок и ворота захлопнулись. Горазд повернулся к Яге. — Ты что же творишь? А? Перед воеводой не совестно? — Совестно, — нежно ответила Яга, — только природа моя всегда сильнее меня. Ах, Вейлин-Вейлин, всё же был прав. — Да ну его, — сечник махнул рукой и увлёк Ягу в дом. Утро занималось поздно, алые отблески падали на занавеси, на стены, на постель, где лежали двое. Под окном послышался шум и хлопанье крыльев. Яга тихо встала и приоткрыла окно. Большой, величественный чёрный ворон присел на окно и внимательно посмотрел в комнату. Яга ехидно улыбнулась: — Мяска нарубить?       Умная птица склонила голову, потом впорхнула в комнату и зашлась истеричным карканьем. Ворон летал, пикировал на проснувшегося Горазда, каркал до хрипоты, снова вздымал в воздух. В итоге Яга не выдержала, ловко ухватила ворона за лапы и тряхнула. Птица забила крыльями, попыталась клюнуть. — Только посмей, паскуда пернатая! Суп из тебя сварю и Никитушке скормлю! Понял?! Птица притихла, обиженно каркнула, а Яга не особо церемонясь, вышвырнула ворона в окно и захлопнула ставни.

***

      Горох, как и всегда работал в кабинете. Сейчас он был доволен и почти спокоен. Сыскной воевода шёл на поправку, хоть и пытался перечить лекарю. Когда Никите объявили, что руку придётся беречь всю жизнь и забыть о любых нагрузках на неё, он начал спорить. Горох вздохнул, вспоминая, как Никита довёл лекаря едва ли не до икоты мудрёными словами. — Вы поймите, современные методики ЛФК и физиопроцедуры могут дать стабильный терапевтический эффект. Да, мне не стать олимпийским чемпионом по спортивной гимнастике, но всё же я попробую восстановиться. Лекарь тогда был белее мела, и Никиту пришлось долго уговаривать остыть и не пугать такого нужного и полезного человека. Сейчас разбирая жалобы, прошения и прочие грамоты, царь снова наткнулся на кляузу от дьяка Филимона. Государь надёжа, пишет тебе слуга твой верный, дьяк твой преданный, Филимон Груздев. Пока ты, солнце наше, живота своего не щадишь ради отечества своего, пока сыскной воевода, Никитка зловредный, сытно ест да сладко спит в тереме твоём, когда иные, более достойные покоя не ведают, Яга подворье своё превратила в Содом с Гоморрою. Давеча сам лично видел я, как девицу невинную, юную, соблазнял какой-то хлыщ иноземный. Да стрельцы еремеевские, вместо того, чтобы поруб сторожить, околачиваются за воротами и, как дети несмышлёные, смотрят на красу неземную и вожделеют её, в грех себя ввергая. А посему прошу нижайше, государь надёжа, беззаконие сие пресечь, Никитку наказать примерно, а Ягу выгнать из стольного града Лукошкино.       Горох смял бумагу, выдохнул, и решил всё проверить сам. Не стал звать ближних бояр, взял троих стрельцов из охраны и отбыл на сыскное подворье. Первые сюрпризы встречали прямо у запертых ворот сыскной избы. Его встретил чернявый стрелец, которого легко можно было принять за пьяного. — Ты что? Пьян? — Горох крепко тряхнул стрельца за плечо. — Если только от любви, — восторженно ответил мужчина. — У бабули такая внучка! Ох, какие у неё глазищи! Ох, какая она красавица! — Ясно, — Горох осерчал, хоть и понимал — такова природа, ну не поспоришь. Повернулся к одному из своей свиты и строго сказал: — Найди-ка Еремеева. Пусть разберётся со своими охламонами. Царь резво взбежал на высокое крыльцо и рывком распахнул дверь, прошёл беспрепятственно в горницу и замер от происходящего. Колдовство Яги на него не действовало, но сама картина возмущала. Яга, даже не накинув личину, хлопотала у печи. Не соизволив повернуться, она ласково пропела: — А, царь батюшка пришёл. По здорову ли? — Вот, читай! — на стол легла бумага. Яга взяла её, пробежала глазами и задорно расхохоталась. — Всё правда. Истинная правда. А Фильке-то что? Мало я его учила. Прокляну ведь когда-нибудь! Пусть не вводит во грех. Горох застонал, а потом спросил: — Ты договор помнишь? В лесу и чаще — слова не скажу. Ты что, в Лукошкино решила человека высушить?! Ты моё слово знаешь. Выпровожу из города, и Никита не поможет. Однако от царского гнева Яга только развеселилась. — Полно тебе, царь батюшка. Полно, я свою силу знаю, и за тем, что беру слежу исправно, но коли тебя это так беспокоит, то никто особо не пострадал. Разве что Стёпка-стрелец, но у него ума и так особо не было, так что невелик убыток. На лестнице послышались шаги, дверь распахнулась, и в горницу вышел Горазд. В китайском халате на голое тело. Он поежился и обрадовано сказал: — О! Оладьи! Я буду. Много. И ты, ваше величество, угощайся. Горох побурел, халат-то был распахнут. — А предупреждать надо о визите, — сквозь смех ответила Яга. — Тогда и неловко не будет. — Да чем вы тут вдвоём занимались?! — снова вспылил царь. — Курили табак, употребляли абсент, и кое-что, кстати, тоже могли, — заявила Яга и придвинула чашку царю. Горох только с шумом выпил предложенный чай и, успокоившись, сказал: — Ну… Ты, мать, пыл поумерь. А то стрельцы еремеевские, как отроки малоумные, у подворья околачиваются. — А кто же они, по-твоему, для меня есть? — И то, верно, — Горох уже улыбался. — Как Никита? — Яга сверкнула разноцветными глазами. — Почти здоров. Кошмаров не видит. — Вот, ему от меня, — она протянула несколько мешочков с травами. — Ему поможет. И ещё передай: если ещё раз без спроса мои травы пить сам начнёт, выпорю, как мальчишку. Долго чесаться будет.

***

      И дальше время снова то мчится галопом, то замедляется до скорости хромой парализованной улитки. Яга и Горазд ночуют на сыскном подворье, отец Кондрат правит службы, царь разбирается с делами, а Никита торчит в библиотеке. Беспомощность добивала и хотелось иногда просто лечь и спать, но он не позволял себе такого. Возникла навязчивая идея — пойти в баню, казалось, что чешется всё тело. Именно этим Никита и озадачил появившегося с чаем и закусками Михаила. Секретарь в этот раз отмечал, что сыскной воевода ест охотно. От еды не отказывается, снова говорит непонятными словами. — Я передам просьбу царю батюшке, — секретарь кивнул. Лекарь позже одобрил затею с баней, и тут Горох решил всё сделать по-своему. Поздним вечером в комнату сыскного воеводы вошёл слуга. Никита читал книгу о нави неупокоенной, делал заметки. Царь в этот день вопреки сложившейся традиции его не беспокоил. Слуга вежливо поклонился и произнёс: — Пожалуйте в баню. Всё готово.

***

      В предбаннике было уже накрывали стол, что интересно на троих. Выставляли наливки, готовили место под жареное. Несли кадушки и плошки с соленьями, ставили самовар, чай, сладости. Всё было вперемешку. Даже чугунок щей притащили. Банщик принял вещи и проводил сыскного воеводу в парную. Здесь было душно, жарко, пахло прелыми вениками и душистым мылом. — Никита, — послышался голос царя, — наконец-то! Мы уже заждались! Сыскной воевода с удивлением уставился на царя и на Горазда. Тот, к слову, ни разу не навещал Ивашова, и сложно было понять, привиделось ли Никите Ивановичу всё, или правда было. — Здрасте, дяденька, — сказал Горазд баритоном и улыбнулся. — Интересно тут, — выразил своё отношение к ситуации Никита, — значит, сечник. А почему сразу не представился? Нет, я, конечно, не настаиваю, но всё же, как-то это невежливо. — А почему, дяденька, ты сразу не сказал, что воевода?       Никита помрачнел, но тут Горох кликнул банщиков и стало не до разговоров. С одной стороны, было немного неуютно, и Никита стыдился своих шрамов. С другой стороны, сейчас, расслабляясь, он смотрел на Горазда, на его руки, и вспоминал слова отца Кондрата. Значит, не притча — правда была им рассказана. И Горазд не стеснялся, с удовольствием парился, прихлёбывал квас, вытягивался во весь рост, с хрустом расправляя суставы. Разговоры начались после бани. Никита хотел выскочить на снег, но был пойман Горохом: — Очумел что ли, Никита Иванович. Тебе так нельзя! — Не маленький, царь батюшка. Что со мной будет то? — Яге скажу, — пригрозил царь. — Она тебя за кражу отвара выпороть грозилась. И поверь, она так и сделает, а я не полезу. Говоря всё это, Горох разливал по чарочкам настойку. Сначала просто пили, но после третьей чарки все оживились. Беседа потекла интересней.       И всё же баня лечит. Потекли понемногу разговоры, сначала на нейтральные темы. Мужчины отдали должное стряпне, потом пошли планы на будущее. Горох посетовал, что его хотят женить. Конечно, он понимал, что нужен наследник, но все-таки не хотел терять «свободу». Сечник на этих словах аж подавился: — А что, цари бывают свободны? Не знал этого. — Бывают, — поддержал Никита, — даже женятся на ком хотят, и войны ведут как хотят, и… Сыскной воевода замолк, глядя на серьёзный взгляд царя. Горох осторожно продолжил: — И умирают не от старости? А неумные действия приводят к катастрофам едва ли не библейского масштаба? Сыскной воевода кивнул. — Ладно, не будем об этом. Ты лучше скажи, как додумался на этого одному переть? Он же вон какой. — Нормальный. Чем больше шкаф, тем громче грохот! Я его почти взял, да плечо подвело. Сам, дурак, виноват. Надо было не лежать себя жалеть, а тренировать. — Никита, к кровати привяжу! Что тебе лекарь говорил?! — Лекари в любое время одинаковы. По их мнению, жить вообще вредно, от этого умирают. А цель их одна — выяснить, что ты любишь, и запретить. Совсем и навсегда. Горох рассмеялся, и Горазд поддержал его. Беседа перетекла в другое русло. Царь обратился к сечнику: — А всё же, почему ты не представился полным званием? Проще было бы. — Не хотел с воеводой общаться. Не люблю людей, обличенных властью. Царь посмотрел на шрамы на руках Горазда, понимающе кивнул, однако заметил: — Тех людей и на свете уже нет. А ты… — Я думал, что все люди одинаковые. Ошибся. Бывает.

***

      Дальше пили молча, каждый думал о своём. Забегали слуги, споро ставили закуску, уносили посуду. Царь перешёл к более крепкими напиткам, что грозило, минимум, погромом в спальне. Зашëл Михаил, покачал головой и бесцеремонно собрал всё спиртное: — Отдай! — Горох потянулся к бутылке. — Отдай, не то… — Что? — насмешливо спросил секретарь. — Утром поговорим. Дверь хлопнула, Горазд наливал чай, Никита задумался. Смотрел на Гороха, на дверь. — Спрашивай уже, — Горох посмотрел на Никиту. — Михаил ваш брат? Горох очень удивился, посмотрел на Никиту так, будто бы тот сказал глупость. — Это вопрос? — Горазд, увидев такую реакцию, засмеялся в голос. Никита даже не понял, пока царь не заговорил. — Об этом все в Лукошкино знают. Да и за его пределами. Кроме, похоже, тебя. — Нет, все-таки в одном я не ошибся, — сечник взял кусок холодной говядины, — он всё же блаженный.       Горох задумался, посмотрел на Никиту, по привычке оценивая, стоит ли говорить. С одной стороны, Никита мог не понять его действий, как человек другого мира он не был привычен к подобного рода жестокости. Хотя, скорее, старательно закрывал глаза на подобные вещи, если не мог их изменить. Терять только начавшееся восстанавливаться доверие тоже не хотелось. С другой стороны, если уж и рассказать кому, так это Никите. Хотя бы только потому, что именно сыскной воевода не осудит, и уж точно не сможет организовать коалицию против царя. — Пей! — царь лично налил медовухи Никите. — Уже не могу, — сыскной воевода покачал головой, — не могу. — А надо, разговор долгий будет, — тут царь посмотрел на Горазда. Сечник ухмыльнулся, потянулся и, зевая, заявил: — Устал, вернусь-ка я пока к Яге. — Только чтобы без самоуправства, — заметил Горох, — и Яге передай, чтобы охламонов во двор не пускала. — Хорошо, только стрельца Стёпку… — Что? — удивился Горох. — Слишком уж он впечатлительный. Отец Кондрат его, конечно, отпаивает, да дурашка этот теперь сватов заслать желает. Говорит, жизни без неё мне нет. И что делать? — А Стёпка этот ваш видел вблизи объект своих мечтаний? — спросил Никита. — Если нет, так приведите на двор любую похожую, может, что и сладится. Стёпка из Еремеевской сотни же.       Никита не спрашивал. Он утверждал и, как наяву, представлял зеленоглазого, чуть безбашенного, но достаточно доброго парня. Горазд с уважением кивнул. Не видел он высоких чинов, знающих, что там за дела у «холопов». Никита же продолжил: — У кузнеца дочка старшая, Лизавета, на него давно посматривает. Да только всё никак. Вот её и пригласите. — Вот умный ты мужик, сыскной воевода, — Горох с уважением кивнул. — И тоску избыть Стёпка сможет, и глядишь, дело пойдёт, как надо. А я уж о приданом и чине для мужа тогда позабочусь.       Горазд посмотрел на Никиту, на Гороха, и вышел из предбанника, попав в цепкие руки царедворцев. Сечник и не возражал. Как только Горазд вышел, царь ловко налил себе и Никите ещё по одной, вздохнул и начал свой рассказ. Просто, тихо, будто бы записывал дневник. — Сыскной воевода, вот смотри, мне уже очень много лет. Много что видел, много что решал, — Горох усмехнулся, — воевал три раза. Был пару раз ранен. И один раз чуть не убили. Вот скажи мне Никита Иванович, ничего тебя не смущает в столице нашей? — Нет, — Никита не перебивал царя, однако, рассуждать начал вслух. — Если только не считать странным то, что детей здесь рожают чуть больше, чем в моём времени. И… Ну да, по осени и весне нет потока младенческих и детских гробов на кладбище. Стариков тоже много. И за всё время, что я здесь, даже учитывая момент, когда пришлось выпасть из… Ладно, — тут участковый махнул рукой, — я ни разу не слышал, чтобы кто-то умер в родах. Да и детская смерть здесь, скорее, потрясение и ужас, чем обыденность. — А у вас там по-другому что ли было? — Горох удивлённо посмотрел на Никиту. — Да, — кивнул Никита, — долгое время рожали по пятнадцать-шестнадцать человек. А стариков хоронили двое-трое. И то если повезло. — Ужасно, — тихо подтвердил царь и продолжил, — основное ты ухватил. С хворями моровыми прекрасно справляются знахари, те, в ком есть примесь нави, с проклятьями или с чем-то посложнее — та же Яга. Их видно сразу. Вот, тот же сечник. Сразу видно, что была у него в роду навь.       Никита начал вспоминать особенности внешности Горазда. Если не знать, сколько ему лет на самом деле, ничем не примечательная внешность. Может что-то связанное с долголетием? И Никита не выдержал и спросил: — А как их отличить-то? Тех в ком кровь нави есть? Горох поперхнулся. Ну нельзя же жить в мире почти два года, а таких элементарных вещей не знать?! Но, глядя на спокойное, немного удивлённое лицо сыскного воеводы, заявил: — Тебя надо было Акакием назвать: чуть что, а как? А как? — передразнил Горох. — Вот что, завтра тебе книги пришлю, и чтобы всё прочитал и запомнил. Это приказ? Ясно? — Эээ… Ясно, царь батюшка, только… — По именам, — вздохнул царь, — у всех, в ком проявилась кровь нави, имена языческие. Как вот у сечника. Горазд. Значение пояснить? — Сильный, умелый, по одной из версий — пронырливый, — Никита вздохнул, а потом вздрогнул и посмотрел на царя. Горох не выдержал и расхохотался, столько наивного понимания было в синих глазах. — А имя Горох Еремеевич, тебя, сыскной воевода, ни на какие мысли не навело? Нет, надо всё же заняться твоим образованием. Так-то ты не глупый, но в некоторых вещах, как дитя. Смех смолк, и царь уже серьёзно продолжал, и от рассказа его холодок пробежал по спине: — Как я уже сказал, суть ты ухватил, а теперь слушай. На царство я был помазан восемнадцать лет назад. Мишке в ту пору только десять годочков было, и жил он здесь чуть больше двух лет. В тот год…       Горох рассказывал и рассказывал, а Никита Иванович живо представлял себе, как в один злосчастный день на царский двор въехали сани, как поднялся гам, ведь лиходеи погубили царя с царицей. Чётко Ивашову представилось, как маленький Михаил жался к ногам старшего брата, не в силах поверить, что защиты им больше не будет. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — назревает переворот. — … и знаешь, что самое мерзкое, Никита Иванович? Братья-сёстры мои. Их же двадцать четыре человека было. Меньшая ещё в колыбельке была. Так всех сгубили, ироды проклятые. Из длинного и тяжёлого рассказа Никита понял, что на престол Горох сел благодаря другу отца Василию Андреевичу Кашкину, стараниями деда Митрофана и усилиями молодых и верных бояр. А дальше началось самое интересное. — А знаешь кто всё затеял? — царь мрачнел всё больше и больше. — Трифон Бодров. Троюродный брат твоего давнего знакомца. Вот уж с кого я спросил полной мерой, — взгляд Гороха потемнел, — ух, как он верещал тогда. Я ведь сам спросил. И сам их всех тогда… Собственноручно. Знаешь сколько крови на площади было? Не знаешь! — Горох стремительно пьянел. — А я вот помню! И… Слушай, а форму-то твою сожгли. Они же из страха. А я пуговицы и остальное себе оставил. Как память, что никому и никогда верить нельзя. Что не бывает… Просто…       Глядя на хмурое лицо сыскного воеводы, царь вздохнул, разом напрягся и начал трезветь. Это было видно по стремительно проясняющемуся взгляду. — Осуждаешь? — с вызовом спросил царь, защищаясь от злой памяти, от репутации самодура, которой он пользовался во благо не только царства, но и себя самого. — Понимаю, только… — Никита замялся, боясь, что Горох воспримет совет как попытку интриговать. — Что? — Бодрова надо убрать, пока беды не случилось. Вот что. Они родня? Царь кивнул и добавил: — И не сказать, что дальняя. — У нас говорили, что родню надо любить. На расстоянии. Чем больше расстояние, тем крепче любовь.       Царь в ответ только хмыкнул, стараясь уловить в реакциях сыскного воеводы напряжение или отчуждённость, страх или непонимание, вот только их не было. Никита будто бы проводил параллель со своим миром, это было понятно по тому, как сыскной воевода хмурился, немного поджимал губы. Потом Никита Иванович расслабился, будто что-то решив, и спокойно сказал: — Когда все они решились занять престол, когда убивали детей, они же не терзались. Это даже было не искушение. Они ведь нашли всех незаконнорожденных и «зачистили». Странно этот мир устроен. — Почему? — спросил Горох. — Все, кто не попался, даже не терзаются этой памятью. Так… Жалеют, что ничего не получилось. Когда я сам только начинал учиться… Это была практика, меня приписали к опытному немолодому следователю. Синие штанишки на детском трупе… Я тоже хотел убить, наверное, убил бы, если бы её уже не увели. Такая вот жизнь. Никита развёл руками, сам налил царю и себе, взглянул на Гороха, и спросил: — Царь батюшка, а как… Он не закончил. Царь застонал, а потом рассмеялся, и долго не мог остановиться.

***

      Они ещё долго пили вместе, царь, удовлетворяя любопытство Никиты Ивановича, рассказывал про Лукошкино, про устройство этого мира. Потом шли забавные истории из обоих миров. Потом Горох хмурился, предостерегал сыскного воеводу от тех бояр, которые могли навредить ему. Рассказывал о тех, кто если не поможет, то уж точно займут нейтральную позицию. Потом беседа снова срывалась на криминалистику. Горох кивал головой, удивлялся и сразу прикидывал, можно ли применить это и в Лукошкино. То, что не стоило так напиваться в компании царя, Никита понял утром. Вот уж воистину, Горох пил как конь, и вроде даже пьянел, так ведь и трезвел невероятно быстро, да и не забывал ничего.

***

      Утром Никиту разбудил петух. Наглая птица горланила так, будто бы хотела поразить уши участкового и его больную голову звуковой волной. Эту пернатую инквизицию нужно было запрещать ещё не написанной Женевской конвенцией. — Уууу, — простонал Никита в подушку, — Никифор был гуманнее этой пернатой дряни. Суп надо сварить из этой горластой сволочи. — Никитушка, — послышался за дверью голос Яги, — вставай, соколик мой. Вставай хороший. Завтрак на столе, я блинков напекла. Государь тебе книги какие-то прислал, особой важности. Велел читать, говорит, что лично про них спросит.       Никита, наконец, сел, продрал глаза и сел в кровати. Его комната в доме Яги, кругом витает запах свежих блинов, Васька громко мурлычет, трётся о ноги и заглядывает в глаза, спрашивая, не даст ли сыскной воевода сметаны? С хрустом сыскной воевода потянулся, поморщился от боли в левом плече, переоделся и вышел к столу. Всё как обычно, бабуля, справившись с хозяйством, налила чай, Митька ещё не возвращался. Никита Иванович ел блины, запивал их чаем, старушка с умилением глядела на него, и причитала: — Ну и красавец. Чисто жених А и годочков тебе уже многовато, другие-то вон и бороду уже носят, и детишек нянчат, а ты всё один ходишь. — Яга вздохнула, Никита сделал вид, что не услышал. — Что нового в Лукошкино? — А ничего нового, — Яга развела руками, — разве только сынов боярских да служилых людей царь батюшка приблизил к себе. И все чему-то учатся. В основном по военному ведомству. А Платошку, сына твоего знакомого, отобрали дипломатии учить. Да и то верно, — вздохнула сейчас Яга, — он совсем хворый. Если бы не одна добрая душа, — тут она взглянула на Никиту, — и вовсе бы сгинул.       Так и дожили почти до самой Пасхи. Никита три раза в неделю ездил на доклады к царю. Больше с ним не пил — дело безблагодатное, да и голова потом болит. Всё чаще обсуждали прочитанное в книгах, и если с историей Никита справился на ура, в основном, потому что ключевые события совпадали, то геральдика не давалась ему никак. И если герб царского дома, какие-то вьюнки, оплетающие угрожающего вида меч, он ещё запомнил, то отличить герб Бодровых — боевой конь, от герба Мышкиных — арабский скакун он никак не мог. — Ну не понимаю я, царь батюшка, — возмущался Никита, — одинаковые они! Одинаковые! — Да где же одинаковые? Они ж разные совсем.       И уж как не был терпелив царь, но всё же сдался. Решил, что закажет Никите в подарок геральдическую книгу. Толку больше, страдания меньше. И за всеми этими вопросами до изучения нави не дошло. Затронули только общие вопросы. Да Никита и так уже понял, что Яга опасна и, похоже, бессмертна. Потусторонним холодком на границе сознания возникали образы, и сыскной воевода надеялся, что в истинном обличии он бабулю больше не увидит.       С удивлением узнал, что, помимо доноса, Мышкин прислал письмо, в котором отметил, что воевода на слезы не податлив и мзду предложенную не взял. А потом были мелкие дела. Горох с энтузиазмом помогал расследовать кражу века, а именно загадочное исчезновение смородиновой настойки из дома своей ключницы. И вывел же он проходимца-мужа последней на чистую воду. Но там улики были неоспоримые: красный нос, бегающие глаза, запах смородины и рубашка в красных пятнах. Приговор был суров. Трезветь и рубашку отстирывать, чтобы впредь пакостничать неповадно было. А к середине апреля, когда снег в лесу растаял, дороги просохли, и вновь двинулись по ним торговые обозы, был устроен пир. Гонец от царя заранее предупредил Никиту Ивановича, намекнул, что отказы не принимаются, и отбыл восвояси. — Что скажешь, Никитушка, — спросила Яга, — али чайку для начала выпьешь? — Пожалуй, я бы в баньку сходил, — Никита вздохнул и позвал Митьку. Потом посмотрел на Ягу, вздрогнул, махнул рукой и попросил. — Бабуль, там в сундуке, форма моя лежит. Как её разгладить? — Иди парься, соколик. Всё сделаю, — улыбнулась Яга.

***

      На пир съезжались по знатности, должности и близости к царю. Горох восседал на троне встречая гостей. Холодно смотрел на некоторых бояр, с одобрением на молодых людей, отобранных для обучения. Те, хоть и робели немного, смотрели во все глаза, уже пытались заводить связи. Платошка на их фоне сильно отличался, более изящный, не такой улыбчивый, он оказался достаточно близко со шведскими посланниками. Ловко втёрся в беседу, успел различить пару «полутонов» и понять намёки, предназначавшиеся даже не ему. Так же ловко отступил в тень и даже не вздрогнул, когда услышал голос царя: — Платон Алексеев, сын Томилин, знавал твоего достойного отца. Надеюсь, и ты послужишь так же. — Благодарствую, царь батюшка. Доверие оправдаю, — и тон у юноши был уверенный. — Прибыл сыскной воевода Никита Иванович Ивашов. На секунду все замерли, царь сначала даже глазам своим не поверил. Такой же спокойный, лёгкий на подъём, в сидящей как влитой форме, участковый прошёл в зал и коротко поклонился.       Горох эмоции сдержал, хотя внимательные люди разглядели, как потеплел взгляд царя. Как он сделал шаг навстречу Никите Ивановичу и легко, по-дружески приобнял его, с удовольствием отметив, что плечи сыскного воеводы не напряглись. Пир пошёл своим чередом, и теперь Никита воочию наблюдал, как завязывались союзы, как в головах вертелись мысли и планы. Всё это было видно, как на ладони. Вон шведы что-то обсуждали с послом Крякова, Михаил и Платошка стояли поодаль и явно уже обсуждали увиденное и услышанное. Сечники заняли нейтральную позицию, вежливо раскланиваясь со всеми. — Смотри, сыскной воевода, — Горох тихо подошёл к Никите, — видишь того, что справа от шведского посла стоит? — Тот пудель в парике? — царь усмехнулся и кивнул головой. — Он. Так вот, с его подачи тебя тогда и взяли. Не знаю, на что рассчитывали, но сработали красиво. — Нет, — Никита поморщился, — это то и обидно. Плохо сработали, криво. Иначе писарь бы не попался. Элементарных вещей делать не умеют. Притопили бы его по-тихому, и всё бы получилось. — Счастлив твой Бог, Никита Иванович, — царь покачал головой, — вот только они что-то снова затевают. Имеется информация, что сундук какой-то привезли и передали. А что в том сундуке, так и неизвестно. — Может выслать такого посла, пусть воду мутит где-нибудь подальше, — предложил сыскной воевода. — Не могу, шведский посол зло, но зло знакомое. А кого пришлют, и как он работать будет, тот ещё вопрос. — А от меня требуется, государь надежа, вызнать, что в сундуке том было? — Нет, Никита Иванович, я приказать такое не могу, поэтому прошу. Не лезь на рожон. Ежели что заподозришь, хоть малейший намёк, просто скажи. Кому информацию вызнать, я и сам найду.

***

      По традиции, торжественный отъезд послов был назначен на следующее утро. Гуляли при этом почти всю ночь. Где-то перед рассветом к царю подошёл тот самый Платошка: — Дозволь слово молвить, государь надёжа. Дело важное, отлагательств не требует. — Говори, — Горох посмотрел на Никиту, тот хотел было уйти, но царь не позволил. — Говори, от сыскного воеводы можешь не таиться. — Шведы прознали, что я должен быть обижен прежестоко. Час мне растоваривали про то, что я стою много большего, чем мне дозволяет государь. И предложение сделали, за мзду малую, но в золоте плаченную информировать посла о всём, что сочту интересным. — Интересно, — кивнул царь, — возьми время обдумать предложение и соглашайся.       Платон лишь коротко кивнул, а Никита с удивлением смотрел, как творится большая политика и начинаются подковёрные игры. К рассвету подали карету послу, почётный эскорт, и охрана седлала лошадей. Посольство степенно рассасывалось. Грузили дорожные телеги, седлали коней. Люд лукошкинский смотрел на это заворожено. Зрелищ всё же было маловато, да и знаменитых сечников из охраны посла хотелось видеть всем. Наконец, сборы были окончены, все были готовы уезжать. — Едва не забыл, — Горазд дал знак своим товарищам подождать, спешился и подскочил к сыскному воеводе. Оглядел с ног до головы и… поклонился до самой земли. Толпа ахнула. Не было такого, чтобы сечники кланялись. Царям не кланялись, а тут… Никита сам ничего не понял, а сечник уже сгреб его в охапку, крепко обнял и прошептал в самое ухо: — Прощай дяденька, — усмехнулся и положил, — ежели что, пришли весточку. На помощь тебе приду всегда.

***

      Занималось весеннее утро. Никита мирно спал в сыскной избе и петух не разбудил его. Впервые не разбудил. Яга не стала будить сыскного воеводу. Пусть отдыхает, и так намаялся. Митька осматривал в сарае телегу, проверял упряжь и напевал под нос. Никита Иванович проснулся поздно, чувствуя себя так, будто выздоровел наконец-то от тяжёлой мучительной болезни. В сущности, так оно и было. На данный момент он был счастлив. Дверь распахнулась, и в избу вошёл Митька: — Бабуля, петух-то наш чуть не помер! — Это как это? — удивилась Яга. — Попытался склевать огромного навозника, да не справился. Вот! — на огромной Митькиной ладони лежали достаточно большие тёмно-синие лапы. — Еле откачал скотинку. Может, ему отварчику какого дать? — Клади его в лукошко у печи, сейчас помогу. — Эх, — вздохнул Никита, — такой ведь шанс был. Знал бы сыскной воевода, чем всё закончится, точно не радовался бы.