Глава двадцать седьмая, народная медицина

      Тошнота. Всё что испытывал Никита Иванович с того момента, как Горох сгрёб его на руки — была только дикая тошнота. Когда-то давно, будучи ещё совсем мальчишкой, он сбежал в мае с занятий и с друзьями уехал гулять в парк Горького. Там стояли новомодные, аляповато сделанные аттракционы. У каждого было денег прокатиться два раза. Все проголосовали за Американские Горки. Только бдительная билетёрша не рискнула пустить толпу мальчишек на аттракцион с «мёртвой петлёй», а вот на Ботике Викингов билетёром был слегка индифферентный, бичеватого вида мужичок. Он и пропустил всю компанию на огромные качели-ботик. Корабль с диким скрежетом начал раскачиваться. Раз-другой, выше-чаще. Было весело, до определённого момента. Вскоре Никита понял, что его начало укачивать. Закричать о том, чтобы аттракцион остановили, было никак нельзя. Мальчишки засмеют. И он мужественно вытерпел. Два захода, а потом, как оленёнок, на дрожащих ногах и с вымученной улыбкой отошёл в кусты, где и оставил свой завтрак, а возможно, и вчерашний ужин.       Приблизительно так он себя и чувствовал. В глазах начало двоиться, хотелось согнуться и оставить всё, что есть в желудке. Только вот в желудке уже почти сутки не было ничего. Сквозь тошноту и боль подступало и удивление. Горох нёс его на руках! Именно нёс, не тащил. Даже учитывая, что царь был выше почти на полторы головы, сильнее, тяжелее, поднять расслабленное тело было бы той ещё задачей. И ведь Горох справлялся, держал твёрдо и нёс так, будто бы Никита был не взрослым мужчиной, а всего лишь маленьким ребёнком. Думать об этом долго не пришлось. Новый приступ тошноты начался в санях, и особо сильно продолжился, когда его стали перекладывать на стол.       Он узнал Ягу, позволил себя переложить, но так и не отцепился от царя, сваливая всё на судороги и этим успокаиваясь. Как только спина почувствовала мех, накатила волна апатии. Всё стало неважным, но предельно понятным. Он уже не пытался смотреть на руку, предоставив Яге самой лечить его. Если бы Никита больше знал об этом мире, то понял бы, что его давит волна магической силы. Появилась лёгкая эйфория и сыскной воевода понял внезапно, что чувствует мысли и эмоции присутствующих. Вот Горох, государь, так сказать, надежа, от него шла горькая волна сожаления, которую Никита мог ощущать сердцем, и что-то невероятно тёплое, надёжное, пусть и грубоватое. Точно тяжёлый плащ шинельного сукна, наброшенный на продрогшее тело в ненастный день. Хотелось прижаться к этому «плащу», подобрать озябшие конечности и никуда-никуда не двигаться. Лежать в тепле и слушать стук ледяного дождя по крышам и окнам.       Горазд ощущался по-другому. Какой-то восторг, почти мальчишеский и недоумение взрослого мужика. Если бы Никиту сейчас спросили, он точно не ответил бы, сколько лет Горазду, сечник ли он, или это бред больного сознания.       А вот Ягу он не ощущал, точнее чувствовал, как бабушка касалась его руки, как что-то щёлкало, но не болело.

***

      Боль сильно ослабла, ощущаясь только в разрезах, руку его перевязывали, и Никита, порядком уставший, вдруг начал садиться. Яга как раз перевязала ему руку и хотела смотреть что с ногой, но сыскной воевода не позволил. Сейчас он не отдавал отчёта своим действиям, просто поджал ногу ближе к себе и вдруг скривился в пустом рвотном позыве. — Плохо тебе, — Горох сказал это так обыденно, спокойно, но Никиту будто бы волной тепла обдало. Как будто кто-то похлопал его по плечу, снимая груз забот и разочарований. — Ты много крови потерял и давно не пил. Горох посмотрел на Ягу, та кивнула, и царь подал Никите ковшик с водой. — Медленно давай, по глоточку, а то стошнит.       Сыскной воевода едва-едва пригубил и позеленел с лица, отмечая, что его накрыло волной беспокойства. Горох внимательно посмотрел на Никиту и задумчиво спросил, ни к кому особо не обращаясь: — Крови многовато потерял. Отвар нужен противорвотный. Бабуля, у тебя такой есть? — Есть, царь батюшка, есть. Вон приготовила скляночку. А ты, Никитушка, давай ножку-то. Болит, поди?       Никита покраснел, но попытался отодвинуться. Слишком свежи были воспоминания о булавке. Царь, заметив его реакцию прищурился, подошёл ближе будто бы случайно перекрыл Никите обзор. — Ты лучше вот что скажи, Никита свет Иванович, как же ты додумался один на один на душегуба попереть? Хоть бы саблю с собой взял.       Никита хотел сказать, что саблей биться он отродясь не умел, а с таким плечом как сейчас, о рукопашном бое можно и вовсе забыть, открыл было рот, и схватился за горло. Боль резкая, утомляющая, до самых ключиц. Даже сипа выдавить не получилось. Гороха накрыла волна чужого страха и паники. Царь вздохнул и устало попросил: — Я неделю уже не спал нормально, ты, похоже и того больше. Давай бабушка с ногой закончит и в терем ко мне. В гости. И да… Связки криком порвать нельзя. Поболит-поболит и перестанет. Сыскной воевода задумался и кивнул. — Сейчас немного помогу, — Яга подала ещё какой-то отвар, — голос ненадолго вернёт. Никита выпил безропотно, как-то устало. Теперь он сидел ссутулившись, думая о том, что будет дальше.       Сыскной воевода задумался, посмотрел на царя, Ягу, та уже хлопотала над ногой, вздыхала, а потом плюнув на пол спросила: — Это какой же злой вещью такое учинили? — Вот, — Горох, как выяснилось, не бросил булавку. — Почти до кости негодяй воткнул. — Плохо, я ногу-то залечу, но похромает месяц-другой. А вот с ранами, тут уж алхимик потребен. А то ведь я старая уже, огневицу от ран вылечить могу, а вот сделать так, чтобы её вовсе не было…       Яга с сожалением вздохнула. Никита, тем временем, домучил один отвар, но царь тут же всучил воеводе морс, отдававший ещё какими-то травами, и если Никита и удивился, что подозрительно быстро приходит в себя, то виду не подал.       Горазд топтался во дворе сыскной избы, прикидывая, что ему делать. Уехать бы, и не указ ему никакие цари, вот только нужно справиться о судьбе сыскного воеводы. Сечник присел на ступени и даже немного подремал, зато когда открыл глаза — увидел подошедшего немецкого посла. Кнут Гамсунович сочувственно улыбнулся и проговорил: — Господин сечник, весьма польщён. Может быть, вы осведомлены чуть более тех людей, что говорили со мной, но неужели герр Никита Иванович сильно покалечился и при смерти? А кто же теперь будет вместо него? Я, как представитель своей державы, должен сказать… — Врут, — сыскной воевода появился на пороге сильно опираясь на Гороха. Точнее, почти повис на нём, но всё же стоял на ногах. И только царь знал, что держит Никиту в таком состоянии только отвар от Яги.       Горох не удостоил посла взглядом, помог Никите сесть в возок, кивнул Горазду ехать с ними, и сани отбыли на царёво подворье. Сыскной воевода держался из последних сил, но, когда его снова доставили к лекарю, не выдержал. Опустил голову и тихо попросил: — Я, госу... — А если без церемоний, — перебил Горох. — Я не хочу, чтобы он видел эти раны, — на выдохе ответил Никита. — Я не понимаю тебя, — Горох нахмурился, — тебе нужна помощь. Ты прости, но действие отвара окончится, и ты упадёшь. Бабушка сказала, что нужен лекарь-алхимик. — Нет, — Никита смотрел на кисть левой руки. До самого локтя была повязка. Каждый палец был перебинтован отдельно. На повязке расплывались не то руны, не то вязь. Яга постаралась. — Я, наверное, трус, — Никита вздрогнул. — Я не смог... И эти шрамы на спине, и всё остальное. Пусть не смотрит. Не надо. Хватит уже. — Погоди-ка, — Горох аж поперхнулся, — ты считаешь, что на тебе раны труса? Никитка, ну и дурак же ты! Ты передо мной и под пытками никого не оклеветал, ты за моих подданных на лютую смерть пошёл, и смерть отступила! Ты что городишь? Всё-таки ты поросёнок неблагодарный. — Я не хочу, чтобы он видел, — уже с сомнением повторил Никита. И всё же царь смог, уговорил, уболтал. Никита вскидывался, соглашался, снова отказывался, пока Горох уже не зарычал. — Силком буду держать! И ненавидь сколько хочешь, это уже потом будет! И сыскной воевода сдался. — Царь батюшка, — лекарь придирчиво осмотрел Никиту, — все раны испачканы. Это очень плохо, придётся его в баню. Нужны хвойные веники, серная мазь и…       Сыскной воевода вздрогнул. К чему всё это? Ведь не поможет, почему не оставят в покое, авось и заживёт, только не таким же варварским способом. — И берёзовый гроб с таким-то подходом, — это уже не выдержал сечник. Благодаря указаниям Яги, его тоже допустили до лечения. — Я понимаю, традиции, но не это! — Я делаю всё, что могу, — устало ответил лекарь, — или есть ещё какие-то предложения?       Горазд вздохнул. Сечники неохотно делились знаниями и умениями, ну что проще, вручить судьбу блажного сыскного воеводы Господу? Его же судьбу так вручили. И сделали это те люди, которых он близкими считал, а тут чужой, по сути, человек. — Есть, — Горазд достал небольшой мешочек и сказал, — мне нужно купоросное масло, только разбавленное. У меня есть алхимическая соль. И ещё нужно большую посудину. Желательно глиняную.       По приказу царя всё доставили очень быстро. Сечник удовлетворённо кивнул и приступил к таинству. Никита, собравшись с силами, тоже смотрел на странного вида серый порошок, который разместили на дне толстой глиняной миски. Сверху полилось разбавленное купоросное масло, и повалил дым, в котором ничего не было видно, а когда всё рассеялось, Горазд начал осторожно переливать посветлевшую жидкость в хрустальный кувшин из запасов лекарской посуды. Это было странное действие, из грязно-серого порошка и вонючего, тягучего купоросного масла получился бесцветный, почти прозрачный эликсир.       Миску с грязноватым осадком убрали и скоро запах совсем исчез. Горазд отлил немного в маленький флакон, попробовал, жидкость горчила и кивнул. — Готово. Можно использовать.       Лекарь взял кувшин и полил немного на рану. Никита застонал сквозь зубы, жидкость на коже закипела, поднимая кровавую пену, грязь, мелкие щепки, и сыскной воевода понял. Перекись! Перекись водорода, только откуда она здесь? Он посмотрел на Горазда, и тот ответил на невысказанный вопрос: — У Пауков взял. Они мастаки во всякой алхимии, да и не только в ней.       Царь с удивлением посмотрел на сечника. Вот такого он не ожидал. Никита, сидевший тут же на лавке, снова борясь с тошнотой, сначала ничего и не понял, поэтому спросил: — Кто такие Пауки? Какая-то ОПГ? Секта? — услышав предположения со множеством незнакомых слов Горох немного расслабился. Возвращался прежний Никита, горячий, любопытный, немного наивный, но такой верный и не сломленный.       Горазд, не понимал, про что говорит сыскной воевода, но по интонации догадался и пояснил. — Не знаю, кто такие ОПГ, а Пауки — это кощеево племя. Умны, хитры, коварны, много знают, и с ними надо уметь поладить. — Вот и почему я не удивлён, что и здесь замешан гражданин Бессмертный? Ауччч! — Никита зашипел как рассерженный гусь. Перекись смывала всю грязь, обнажая воспалённую кожу. Лекарь только цокал языком, качал головой и недовольно хмурился. Дело принимало нешуточный оборот. — Царь батюшка, — обратился к Гороху лекарь, но продолжать разговор не спешил. Он глазами указал на одну из самых уродливых ран. Ужасная, воспалённая, с припухшими ровными краями, образующими рисунок цветка розы. Судя по тому, что из неё сочилось что-то липкое, Никита предположил заражение. Эта мысль ужаснула.       Так вот, какой конец ему уготован! Он сгорит Антоновым огнём, в мокром белье и отвратительной вони гниющего тела, под уговоры Митьки, что всё будет хорошо. И верно, вон лекарь кивнул Гороху отойти. — Говори здесь, — царь так и не отпускал сыскного воеводу, справедливо опасаясь, что тот либо совершит очередную глупость, либо состояние его станет хуже. — Царь батюшка, — лекарь вздохнул и не знал, как сказать, но тут Никита прошептал. — Антонов огонь. Лекарь кивнул, вздохнул и предложил: — Можно попробовать иссечь ткани и прижечь сталью. Метод был жестокий, варварский. Горох вздохнул и обратился к Никите: — Сыскной воевода, надо потерпеть. Я рядом останусь и...       Никита лишь покачал головой. Знал, что такой способ не поможет. Все, кто выжил, выживали не благодаря, а вопреки. Лишний раз мучиться не хотелось. — Никита, прошу, — Горох пытался добром уговорить воеводу, — надо. Понимаешь? Надо. — Не поможет, — устало сказал Никита. — Не поможет. Горазд хмыкнул, подошёл к лекарю и протянул довольно большую бутыль тёмного стекла. — Что это? — тут же спросил Горох. — Ещё что-то от Пауков? Всё же предпочтительнее… — Помочь воеводе, — отрезал Горазд. — Это «кровь угля».       Сыскной воевода совершенно не понял, что это такое, но становиться объектом алхимического опыта не хотел, ровно до того момента, как открыли пузырь. Запах, поплывший по комнате, был знакомый. — Фукорцин?! Карболка? Откуда? Горазд ухмыльнулся и протянул пузырь лекарю, тот погрузил щуп с корпией в красную жидкость и началось… Вот это было больно, карбол прижигал и прожигал раны, уничтожал раневые каналы вместе с инфекцией, и в итоге Никита, наконец-то потерял сознание.       Горох посмотрел на Никиту, на лекаря, тот покачал головой, потом на Горазда и тихо спросил: — Что за помощь свою желаешь, сечник? — Ничего, всё что нужно, мне уже дал...- тут невесело усмехнулся, — батюшка сыскной воевода. Он вернул мне кое-что очень ценное, то, что я потерял больше семидесяти лет назад. Царь понимающе кивнул и пробормотал: — Ну, а что я ожидал? Никита мог.       Боль почти прошла, оставив жжение в порезах, слабость в теле и опустошение в голове. Никита очнулся ровно через три часа, мутным взором осмотрелся, узнав царский терем и впервые не испытав чувство удушающей тревоги. Посмотрел на кресло. Сейчас в нём сидел Михаил, в темноте его можно было принять и за царя, вот только секретарь не носил бороду. — Пить, пожалуйста, пить, — прошептал Никита. И с ужасом понял, что ковшик он не удержит. — Конечно. Ты, Никита Иванович, отдыхай. Дальше легче будет.       Михаил оказался прав. Никита проспал четыре дня, иногда просыпался, пил предложенный бульон. Во сне ему казалось, что он слышит Гороха, Михаила, лекаря, все отчаянно спорят, и голоса их мешают. Один раз он не выдержал, распахнул глаза и выдал: — Ну хуже бабкиного петуха. Дайте же поспать!       Царь, стоявший тут же, сначала удивился, а потом рассмеялся с облегчением. На пятый день Никита пришёл в себя окончательно. Он проснулся. Именно проснулся от того, что по лицу его шарил солнечный луч, как в далёком детстве. И настроение было какое-то новогоднее, и запах тёплого дерева, смолы и хлеба радовал. Потянулся — плечо отдалось лёгкой болью, да не страшно! — сел в кровати.       Рядом не было никого и сыскной воевода решил, что пора вставать. Долго лежал, много спал, а надо узнать, что там у Еремеева, расспросить этого сечника Горазда, кое-что Бодрову припомнить и всё же почитать кляузы дьяка Филимона. Интересно же, что это рыжее поповское охвостье наплело царю.       Сыскной воевода встал, тут же закружилась голова, но Никита проигнорировал. В углу спальни стоял сундук, и вещи там наверняка. Прошёл ещё пару шагов. Ноги задрожали, но боли не было. Ещё шаг, и он ухватился за стол и решил отдышаться. Дверь сзади открылась, и в комнате появился царь, с ним шла Яга. — Никитка, что же ты творишь? — с возмущением спросил Горох. — Тебе ещё неделю лежать! — Царь батюшка... — Горох поморщился и покачал головой. — Наедине и при Яге без церемоний. — Хорошо, — Никита примирительно поднял ладони и чуть не упал, — не могу лежать. Устал. — Никитушка, а лежать ведь надо, — это уже Яга вмешалась. — Надо, соколик. — Не буду, — вдруг упёрся Никита, — не буду. Где одежда? Я лучше делом займусь. — Надо-надо, — увещевала Яга. — Нет, не буду. Я не дитя... И тут мир вокруг стал быстро меняться. Никита не понял, что случилось. Только что он стоял, спорил с Ягой, и тут окно, стол, кровать, царь и Яга стали огромными. Что тут происходит, хотел спросить участковый: — Ква? Ква! Ква! Ква-ква-ква-ква! — Не матерись, Никитушка, — спокойно попросила Яга. — КВА! — Иди сюда, лягух-путешественник, — Горох подхватил лягушку на ладонь. Поднял на уровень лица. — Не, целовать не буду. А то мало ли что.       Осторожно посадив сменившего на земноводную ипостась Никиту на кровать, царь попросил: — Бабуль, расколдуй его. Он будет лежать и очень хорошо кушать. И как на грех, в этот самый момент мимо пролетала так и не уснувшая в тёплом тереме муха. Никита квакнул, и муха исчезла. — Эй, — Горох взвился, — плюнь! Плюнь немедленно эту гадость! Никитка, кому говорю, выплюнь! Это что же такое творится? Бабуля, расколдуй его. — Зачем? У земноводных регенерация лучше. Поживёт так пару недель. Лапка лучше срастётся. — Ква-ква-ква-ква! — возмущался Никита в лягушачьем обличии. Мозгами он понимал, что проглотил муху. Зато новое тело было весьма довольно такой закуской. От этого стало обидно. Он даже бы заплакал, вот только лягушки плакать не умеют. — Бабуля, — царь посмотрел с укоризной и развёл руками, — да хотя бы для того, чтобы сыскной воевода всякую гадость не ел. — Ква... Не смешно! Это же не шутки! — послышалось с кровати. Никита, снова бывший человеком, завернулся в одеяло и обижено засопел. — Ещё и муху есть заставили. Друзья называются. — Да полно тебе, сыскной воевода, — Горох вздохнул и присел прямо на кровать. — Жив остался, и слава Богу. Тебя, вон, русалки к себе забрать хотели. В мужья. — Дина или Уна? — уточнил Никита. — Обе вместе. Даже с водяным договорились.       Горох с удовольствием отметил, как воевода резко повернулся. Расстроился из-за того, что Никита застонал от боли в рёбрах и порезанной груди и осторожно спросил: — Ты сейчас как? — Как освежёванный, — честно сознался Никита, Яга, тем временем, готовила ещё один настой. Добавляла в морс какие-то порошки, коренья, от чего тот приобретал то зелёный, то синий цвет. Вспыхивал оранжевым и снова становился нормальным. — Вот, Никитушка, — она протянула воеводе чашку, — выпей. — Спасибо, не надо, — буркнул Никита, — уже позавтракал. — Ну прости бабку, — Яга виновата улыбнулась, — старая я. Чай не шашнадцать, а ты вон какой неслух. Ты пей, пей, и глазам легше будет, и горлу и душе. Пей, Никита.

***

      И две недели было тихо. Никита спал, лечился. Горох частенько заходил к нему просто так, рассказывал последние новости. Вместе смеялись над кляузами Бодрова, который вот недавно видел, как сыскной воевода на метле летал. Потом долго читали все Филимоновы послания, с выражением и выражениями. И никто больше ни словом, ни взглядом старался не упоминать того события, которое запустило всю эту цепочку.       А лежать всё же надоедало. Гулять пока не получалось. С одной стороны, сыскной воевода, если долго ходил, хромал на левую ногу. С другой стороны, лекарь вовсю возмущался преступным отношением Ивашова к своему здоровью и раз за разом выговаривал, что простужаться нельзя. Любая простуда может убить сыскного воеводу.       Горох, не слушая возражений, приставил к Никите пару своих стрельцов с полномочиями увести и отправить в тепло отдыхать в любой момент. Это тоже раздражало, поэтому Никита ходил по терему угрюмый, пока не набрёл на библиотеку. Книги, как выяснилось, здесь были интересные.

***

      И всё, ну или почти всё успокоилось. Горазд теперь совершенно свободно гулял по Лукошкино и временно проживал на подворье Яги. Та, рассердившись на Еремеева за то, что чуть Никиту не погубили, прогнала всех стрельцов до возвращения участкового. Да только люди поговаривали, что поселила она в доме какую-то красотку, и вот к этой красотке Горазд в баню так и шастает. Стрельцы, всё же охранявшие подворье снаружи, не могли ничего сказать. Видя смоляные волосы, любуясь на фигуру в тёмно-синем платье, они теряли дар речи. В прямом смысле.       Панкрата освободили, и тот, кланяясь, пришёл на подворье Яги и клятвенно заверил, что, за ради батюшки сыскного воеводы кого хочешь наизнанку вывернет. Никита, как и прежде, гостевал и лечился в царском тереме, к великому неудовольствию бояр. Сейчас сыскной воевода, наконец, смог осмотреться вокруг. Боли больше не терзали, за исключением левой стороны тела. Плечо ныло на изменение погоды, ногу он тоже подволакивал, но от костыля упрямо отказывался.       Основной проблемой являлась даже не скука. Сыскной воевода понял, что слишком многого не знает об этом мире. Беседы с царём стали уже ритуалом, и Ивашов видел, насколько умный и хитрый правитель царь Горох.       Тот с интересом слушал рассказы о родном мире Никиты, живо интересовался торговлей, образованием и медициной. Когда разговор зашёл о недрах, царь оживился. Принёс большую карту, и Никита ахнул. Здесь Русь занимала уже ту площадь, которую достигла лишь к девятнадцатому веку. — Так, Никита Иванович, можешь показать, где железные жилы проходят? Хоть приблизительно? — Государь надежа, так ведь может и не совпасть, а... — На каторгу ты не желаешь, — закончил за него царь, — и не делай такое лицо. Будто бы не это хотел сказать. Вот, лучше ознакомься, — с этими словами царь выложил перед Никитой проект указа.       Сыскной воевода начал читать, потом закашлялся и прошептал: — Бояре не пропустят. Их же фактически власти лишают. Могут быть попытки мятежа, это опасно. — Никита, ты умный человек. Поверь, я на престоле усидел и не позавидую тому, кто попытается это оспорить. Нам нужен новый закон. Понимаешь... Ведь и без... — Допросов, — тихо подсказал Никита. — Пыток, — горько уточнил Горох, — с тобой бы разобрались и всё выяснили. Возможно, даже раньше. Нужно же что-то менять. А опора будет. Я решил вводить класс дворян. Ты и Еремеев пока начало. — Закон не панацея, — вздохнул Никита, — на местах всё одно будет по-разному. — Будет, но если уж что-то менять, то и порядочных людей в следственном деле станет больше.