Часть 4

Октавия проснулась резко, как от толчка. Не крика, не шума – от тишины, которая внезапно стала гнетущей, после того как отзвучали последние обрывки кошмара. Фиолетовые всполохи, хлесткие удары невидимого кнута, ощущение холодных цепей на запястьях... И голос, знакомый и чужой одновременно, шепчущий что-то о "возвращении". Она вжалась в подушку, сердце колотилось где-то в горле. Трикс, почуяв беспокойство, жужжал тревожно у изголовья, его крошечные лампочки мигали тусклым синим светом. "Пустяки," – попыталась убедить себя Октавия, отгоняя липкий страх. "Просто сон. Не будить же из-за этого родителей?" Они заслужили отдых. Особенно мама, после вчерашней поездки к Омнии. Она встала, стараясь двигаться бесшумно. Холодный пол под босыми ногами немного привел в чувство. Рассвет только заглядывал в окно, окрашивая комнату в пепельно-синие тона. Вместо того чтобы пытаться заснуть снова, Октавия натянула тренировочные штаны и майку. Лучшее лекарство от тревоги – движение. Тренировочный зал встретил ее прохладой и запахом масла, пыли и старой стали. Тишина здесь была другой – звенящей, наполненной эхом прошлых битв. Октавия начала с базовых упражнений: растяжка, пробежка на месте, отжимания. Каждое движение было резким, четким, будто она пыталась выбить из тела остатки ночного кошмара. Потом взяла деревянный меч – тренировочный, но идеально сбалансированный. Удары по манекенам отдавались глухим стуком в тишине. Она отрабатывала приемы, показанные Кубралом вчера, добавляя свои, рожденные в уличных стычках времен службы у Рейны. Час пролетел незаметно. Пот стекал по вискам, дыхание стало глубже, ровнее. Мир сузился до свиста деревянного клинка и ритма собственного сердца. На мгновение тревога отступила. "Искала тебя в комнате," — раздался спокойный, но отчетливый голос в дверях. Октавия вздрогнула, замерла в середине выпада. Кессиди стояла на пороге, уже одетая в свой обычный практичный наряд, волосы собраны в высокий хвост. В ее глазах читалось беспокойство, смешанное с удивлением. "Просто... проснулась рано. Решила потрениться," — Октавия опустила меч, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Взгляд ее загорелся надеждой. "Мам! Потренируемся вместе? Покажешь что-нибудь? Твое фирменное парирование?" Она применила оружие, от которого папа обычно таял – "щенячий взгляд", полный искреннего восторга и мольбы. Но Кессиди не растаяла. Ее лицо осталось непроницаемым, лишь губы слегка сжались. "Нет, Октавия," — ответила она мягко, но твердо. "Не сейчас." Надежда в глазах Октавии погасла, сменившись недоумением и обидой. "Но почему? С папой же тренировались! Он показал мне классный прием, и я почти освоила! А ты... ты никогда не показываешь. Ни приемов, не рассказываешь историй, как папа вчера... Словно... словно боишься что-то мне доверить." Кессиди слегка отвела взгляд. POV Кессиди. "Боюсь? Боги, да я ужасаюсь! Каждый раз, когда ты берешь в руки оружие, я вижу не ученика, а жертву. Свою жертву. Тот удар, который не рассчитаю. Тот взгляд ярости, который сделает меня похожей на Серафину, на Рейну... Что, если я сорвусь? Что, если во мне проснется не мать, а Верховный Генерал, для которого дочь – лишь еще одна цель на поле боя? Я не могу рисковать. Не могу причинить тебе боль. Даже случайно." Конец POV Кессиди. "Потому что пора завтракать," — выдохнула Кессиди, избегая прямого ответа. Голос ее звучал неестественно ровно. "Иди умойся, солнышко. Завтрак почти готов." Октавия потупила взгляд, сжав рукоять деревянного меча так, что пальцы побелели. Легкая дрожь пробежала по ее плечам. "Хорошо, мам." Кессиди шагнула вперед и крепко, но быстро обняла дочь, как будто пытаясь передать то, что не решалась сказать словами. "Я... я не могу сейчас. Пожалуйста, пойми." Она отпустила ее и вышла из зала, оставив Октавию одну среди манекенов и оружия, с тяжелым камнем недосказанности на душе. Октавия медленно повесила меч на стойку. Радость от утренней тренировки растворилась, оставив горьковатый привкус. Завтрак прошел в натянутой тишине. Октавия ковыряла вилкой омлет, украдкой поглядывая на Кессиди, которая делала вид, что увлечена чтением какого-то отчета. Кубрал, чувствуя атмосферу, поглощал драконьи колбаски с удвоенной энергией, лишь изредка бросая на них обоих изучающие взгляды. Тишину нарушил громкий стук в парадную дверь. Вскоре в столовую, ведомый слугой, вошел Мигель. Его алый берет был лихо сдвинут набок, но на сей раз его обычная бравада куда-то испарилась. Он выглядел... озадаченным до глубины души. "Ваша Милость," — кивнул он Кубралу, затем его взгляд упал на Октавию. "Миледи Октавия. Рад видеть вас в добром здравии." Поклон был почтителен, но глаза все еще сканировали ее, будто пытаясь разгадать головоломку. "Доброе утро, Мигель!" — Октавия ответила с искренней, хоть и немного натянутой, улыбкой, стараясь отогнать утренние тени. "Вы хорошо выглядите." "Спасибо, миледи," — Мигель сглотнул. "Позвольте нескромный вопрос... вчера вечером я, признаться, был... ошеломлен новостью. Не мог не задуматься... а ваша уважаемая матушка? Кто... то есть, где...?" Он запнулся, явно не зная, как сформулировать. Октавия посмотрела на Кессиди, которая подняла голову от отчета, ее взгляд стал острым. Потом обратно на Мигеля. "Моя мама? Она здесь," — Октавия просто указала на Кессиди. "Кессиди." Эффект был сродни удару магической молнии. Мигель замер. Глаза его стали размером с блюдца. Алый берет съехал на лоб. Рот открылся, но не издал ни звука. Он сделал шаг назад, споткнулся о ножку тяжелого дубового стула, грохнулся на него всем весом, отчего тот жалобно заскрипел, а сам Мигель, потеряв равновесие, буквально сполз на пол, ухватившись за край стола. "Ке... Кессиди?!" — наконец выдохнул он хрипло, уставившись на бывшего Верховного Ангела, как на призрак. "Верховный Генерал Кессиди?! Ваша... мать?!" — Он посмотрел на Кубрала, потом на Кессиди, потом снова на Октавию. "Но вы же... вы веками... вы резались как... как... а теперь... ДОЧЬ?!" Он схватился за голову. "Весы окончательно рухнули и придавили здравый смысл?!" Кубрал громко фыркнул, чуть не подавившись. Кессиди приподняла одну бровь, в ее глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и чертовским удовольствием от зрелища. Октавия смущенно покраснела. POV Мигель. (Внутренний Вопль) "Кессиди! Мать! Кубрал – отец! Это же... апокалипсис в розовом! Вековая вражда, горы трупов, разрушенные миры... и на развалинах они вырастили... «ангелочка» с дьявольским взглядом?! Нет, это невозможно! Хотя... — его взгляд скользнул по чертам Октавии, по ее упрямому подбородку, по тому, как она сжала губы, когда он упал. "Черт побери... когда она серьезная – вылитый Кубрал в юбке. Тот же стальной взгляд, от которого мурашки по коже. А эти красные глаза... чистый ген Кубрала. Так они... что, ЗАМИРИЛИСЬ через ребенка?!" Он мысленно застонал. "Я слишком устал от таких откровений!" Конец POV Мигель. "Встань, Мигель," — сухо произнес Кубрал, скрывая ухмылку. "Ты позоришь меня перед дочерью." Мигель поспешно вскочил, отряхиваясь, лицо пылало багрянцем. "Тысяча извинений, Ваша Милость! Миледи! Я... я просто..." Он снова посмотрел на Октавию, пытаясь собраться. "Слухи... ходили слухи. Год или два назад. О девчонке, которая одна устроила переполох в Цитадели. Освободила партию нейтралов из Лимбо прямо из-под носа стражи. Это... это не вы ли?" Атмосфера мгновенно изменилась. Улыбка сошла с лица Октавии. Взгляд потускнел, она отвела глаза, сжав руки на коленях. "Да," — тихо ответила она. "Это была я." POV Мигель. "Лимбо... Низшие сферы. Маленькая девочка против Цитадели. И выжила. И вот она здесь. Дочь двух верховных генералов. Теперь все сходится – эта дерзость, эта ярость... Она не просто похожа. Она их плоть и кровь, выкованная в аду Лимбо и взлелеянная... любовью? Или безумием? Мир сошел с ума. Но черт возьми... она впечатляет." Конец POV Мигель. "Это... было смело," — наконец выдавил Мигель, искренне впечатленный, несмотря на весь шок. "Очень смело." В этот момент в столовую вошел Кубрал, уже облаченный в свои обычные доспехи поверх камзола. Его появление разрядило остатки напряжения. "Мигель. Ты рано," — бросил он, садясь. "Дело?" Октавия воспользовалась моментом. "Мне нужно... поговорить с мамой. Прошу меня простить, Мигель," — она встала и быстро вышла, не глядя на Кессиди. Октавия ждала в гостиной, нервно перебирая складки своей юбки. Когда Кессиди вошла, ее лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. "Октавия..." — начала Кессиди. "Почему, мам?" — перебила ее Октавия, голос дрожал. "Почему ты не хочешь со мной тренироваться? Почему не рассказываешь, как папа? Словно... словно стыдишься чего-то? Или боишься меня? Я же не сломаюсь!" Кессиди вздохнула, подойдя ближе. "Это не про тебя, солнышко. Это... про меня." "Про тебя? Но что я сделала не так? Я же стараюсь! Я учусь! Я не как Рейна или Элион, я не хочу быть злой! Я просто хочу... хочу быть достойной тебя! Хочу знать, какая ты сильная! Хочу понять, через что ты прошла!" — слова лились потоком, смесь обиды, страха быть отвергнутой и жажды одобрения. POV Кессиди. "Достойной? Боже, она боится не быть достойной МЕНЯ? Меня, с руками по локоть в крови? Меня, которая могла бы стать таким же монстром, как Серафина? Как я могу ей это объяснить, не разбив ее сердце? Не напугав?" Конец POV Кессиди "Октавия, ты не понимаешь!" — голос Кессиди неожиданно сорвался, став громче, резче. В нем прозвучала та самая сталь, которая когда-то командовала легионами. "Это не игра! Это не красивые истории! Это боль, смерть, ярость, от которой теряешь себя! Это..." Она не успела договорить. Октавия резко отпрянула, как от удара. Весь ее вид сжался – плечи поднялись к ушам, глаза широко раскрылись, наполнившись чистейшим, животным страхом. В них мелькнуло узнавание. То самое, что Кессиди боялась увидеть больше всего. Она увидела в ней Рейну. В тот миг. Кессиди замолчала, будто ей перекрыли кислород. Все ее существо сжалось от ужаса содеянного. Цвет лица побледнел. "Октавия... Солнышко, прости... Я не... я не хотела..." — ее голос стал тихим, срывающимся. Она сделала шаг вперед, но Октавия инстинктивно отступила еще дальше. "Нет... нет, это я виновата," — прошептала Октавия, голос дрожал, она не могла сдержать слез. "Я не должна была настаивать. Не должна была тебя доставать. Прости... прости меня, мама!" И прежде чем Кессиди успела что-то сказать, Октавия развернулась и побежала вверх по лестнице, к своей комнате. Кессиди осталась стоять посреди гостиной, ощущая ледяную пустоту внутри. Руки ее дрожали. "Что я наделала? Я... я напугала ее. Как та... ведьма." Чувство вины накрыло с головой, тяжелое, удушающее. Она сжала кулаки, пытаясь взять себя в руки. "Нет. Так нельзя. Нужно исправлять." Кессиди поднялась наверх. Дверь в комнату Октавии была приоткрыта. Она постучала тихо. "Октавия? Можно войти?" Тишина. Не дождавшись ответа, она осторожно вошла. Комната была пуста. Сердце Кессиди упало. Но тут она заметила – дверь на маленький балкон открыта. Октавия сидела там, на каменном парапете, поджав ноги, спиной к комнате. Ее плечи слегка вздрагивали. Ветер трепал ее темные волосы. Кессиди вышла на балкон. Тихий утренний воздух Метча был прохладным. "Октавия..." — Кессиди села рядом, не касаясь ее. "Прости меня. Прости этот... срыв. Это был не на тебя. Это был... на меня саму. На мои страхи." Октавия не обернулась, но сжалась сильнее. "Я тоже прошу прощения," — тихо сказала она. "Я напомнила тебе плохое. Я не хотела." "Нет!" — Кессиди повернулась к ней, ее голос был полон боли. "Ты ничего плохого не сделала! Ты просто хотела быть ближе. А я... я испугалась." Октавия наконец обернулась. Ее глаза были красными от слез, но в них уже не было страха, только вопрос и боль. "Чего ты испугалась, мам?" Кессиди глубоко вдохнула, глядя вдаль, на готические шпили города. "Я испугалась... что во мне проснется монстр. Как в Серафине. Как в Рейне. Что ярость, которую я копила веками, вырвется наружу и... и я причиню тебе боль. Словом. Движением. Невниманием. Я видела, как Серафина... ломала тех, кого должна была любить. Я видела Рейну, для которой боль других была игрой. Я боюсь стать такой." Голос ее прервался. "Боюсь, что все это зло во мне... коснется тебя. И я не смогу этого простить себе. Поэтому я держу дистанцию. Поэтому я не рассказываю о войне. Потому что эти истории... они о той, кем я была. О той, кем я не хочу быть рядом с тобой." Октавия слушала, широко раскрыв глаза. Слезы снова навернулись, но теперь это были слезы понимания. Она медленно протянула руку и осторожно коснулась руки Кессиди. "Мам... ты не Серафина. Ты не Рейна," — прошептала она с непоколебимой уверенностью. "Ты – Кессиди. Моя мама. Ты кормишь меня макарунами, когда мне грустно. Ты читаешь мне сказки, даже если я уже большая. Ты ругаешь папу, когда он приносит драконьи колбаски на завтрак. Ты... ты никогда не причинишь мне вреда. Я знаю. Я чувствую." Она сжала мамину руку. "Я доверяю тебе." Кессиди смотрела на дочь, и что-то внутри нее надломилось. Ледяная плотина страха дала трещину. На ее глаза навернулись слезы. Она не стала их смахивать. "Я..." — начала она. "Прости..." — одновременно сказала Октавия. Они замолчали, глядя друг на друга, а потом рассмеялись – тихо, с ноткой истерики и огромным облегчением. "Я тоже доверяю тебе, моя храбрая дочка," — Кессиди наконец обняла дочь крепко, по-настоящему, прижимая к себе. "И я... я попробую. Попробую не бояться. Рассказать. Показать." "Значит... потренируемся?" — спросила Октавия, прижимаясь к ее плечу, голос был полон надежды. Кессиди отстранилась, посмотрела ей в глаза. Улыбка, робкая, но настоящая, тронула ее губы. "Да. Потренируемся. После завтрака. И расскажу тебе историю... о том, как твой отец впервые попытался заморозить мои крылья и получил солнечным лучом по самомнению. Его версия вчера была куда героичнее, чем было на самом деле." Октавия засмеялась, звук был чистым и радостным. "Обещаю, твоя будет лучше!" Они сидели на балконе еще некоторое время, плечом к плечу, наблюдая, как город окончательно просыпается. Птицы (редкие для Метча) щебетали где-то в саду. Октавия вдруг помолчала, ее веселье угасло. Она посмотрела на свои руки, потом на мать, с внезапной серьезностью. "Мам... я должна тебе кое-что сказать," — начала она тихо, с опаской. "Уже не первый раз... Мне кажется, или... фиолетовые шрамы возвращаются? Ненадолго. Вот... как в душе утром. Я видела полосы. На руке. Они светились... и исчезли." Она смотрела на Кессиди, ища в ее глазах подтверждение страха. Кессиди внимательно посмотрела на нее. Не на руки – в глаза. Потом мягко взяла руки Октавии в свои, перевернула ладонями вверх, внимательно осмотрела предплечья, запястья. Кожа была гладкой, чистой, лишь бледные, едва заметные линии старых шрамов. "Ничего нет, солнышко," — сказала Кессиди спокойно, но очень мягко. "Посмотри." Она провела пальцем по совершенно чистой коже на внутренней стороне предплечья, где Октавия видела полосы. "Ты очень много пережила. И тело, и разум помнят боль. Иногда память... играет злые шутки. Особенно после тяжелых снов или сильной усталости. Это не шрамы возвращаются. Это тень прошлого." Октавия смотрела на свою чистую кожу, потом на мать. Страх в ее глазах медленно уступал место усталости и... доверию. Она не спорила. Просто опустила голову и положила ее на колени Кессиди, как маленький ребенок. "Я верю тебе." Кессиди нежно погладила ее по волосам, пальцы вплетались в темные пряди, расчесывая их. Это был простой, бессловесный жест, наполненный такой нежностью и защитой, о которых она сама когда-то могла только мечтать. "Отдыхай, Вия," — прошептала она. "Пока я здесь. Пока мы здесь. Ты в безопасности." Октавия закрыла глаза. Дыхание ее стало ровнее. Трикс, прилетевший на балкон, тихо жужжал, устроившись у ее ног. Кессиди сидела, глядя на спокойное лицо дочери, и в ее сердце, рядом с теплом, все еще копошилась крошечная, холодная тревога. Тень фиолетовых полос... Была ли это просто тень? Или первый шепот чего-то гораздо более опасного, что пыталось пробиться сквозь зажившие раны? Она прижала ладонь к голове Октавии крепче, будто пытаясь физически оградить ее от всех призраков прошлого и будущего. Завтра будет тренировка. Завтра будут истории. А сегодня... сегодня было это тихое утро на балконе, где доверие оказалось сильнее страха, а материнское прикосновение – самым мощным заклинанием против любых теней. Внизу, в кабинете, Мигель все еще пытался прийти в себя после "аудиенции" у Кубрала, периодически бормоча: "Дочь... Кессиди... Лимбо... Апокалипсис..." и потягивая крепкий коньяк, предложенный хозяином "для успокоения нервов". А на самой высокой башне особняка, куда не долетали звуки города, фиолетовый отблеск, едва различимый в солнечном свете, мелькнул на мгновение в оконном стекле и растаял, как дым.