Часть 9

Тишина в кабинете Омнии была настолько плотной, что казалось, будто воздух застыл, не смея нарушить тяжесть произнесённых слов. — Он помогал ей. Голос Омнии прозвучал как приговор, не оставляя места сомнениям. Кессиди стояла неподвижно, пальцы впились в подлокотники кресла до побеления костяшек. Кубрал, напротив, не сдержал резкого движения — его кулак обрушился на каменный стол, оставив трещину. — Эрагон? — его голос был низким, хриплым, как рычание зверя перед прыжком. — Тот самый, которому она верила? Который называл себя её другом?! Омния лишь кивнула, её древние глаза отражали холодное разочарование. — Серафина вырвала его из небытия после гибели Элион. Он был ей обязан. И он заплатил за своё возвращение информацией — тем, что знал Октавию лучше всех. Именно он подсказал Серафине, как войти к ней в доверие. Кессиди закрыла глаза. В её памяти всплыли моменты: как Октавия упоминала Эрагона с теплотой, как он поддерживал её после кошмаров, как смеялся над её шутками… Предатель. — Она не должна знать, — прошептала она, но было уже поздно. Тень в дверях дрогнула. Октавия стояла на пороге, бледная, как призрак. Глаза — широко раскрытые, пустые, будто в них погасли все огни. — Вия… — Кубрал сделал шаг к ней, но она уже отступала. Ни крика. Ни слёз. Только тихий шорох её шагов, когда она спокойно развернулась и ушла. Комната Октавии. Тьма. Она не зажгла свет. Не открыла шторы. Просто упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и замерла. Он знал. Он знал её страхи. Её слабости. То, как она боялась снова быть преданной. И использовал это. Трикс жалобно жужжал у изголовья, но не решался подлететь ближе. Даже его огоньки горели тускло, словно чувствуя, что любое прикосновение сейчас — как рана. Она не плакала. Не кричала. Просто лежала, уставившись в потолок, пока сердце медленно разрывалось на части. Слуги стучались — она не ответила. Принесли ужин — она не притронулась. К утру под глазами залегли тёмные синяки, а губы потрескались от молчания. — Я пойду к ней, — Кессиди сжала руки, но Кубрал перегородил дорогу. — Ты только усугубишь. Она не хочет видеть никого. — А твоя прямолинейность поможет?! — Может, и нет. Но я не буду стоять и ждать, пока она сломается окончательно! Глаза Кессиди вспыхнули. — Ты думаешь, я не вижу, как ты сам дрожишь от ярости? Ты не справишься. — А ты справилась?! — он резко выдохнул, сжав кулаки. — Ладно. Иди. Но если она не откроется… — Тогда попробуешь ты. Дверь. Тихий стук. — Октавия? Тишина. Кессиди осторожно толкнула дверь. Комната погружена во мрак. Воздух спёртый, тяжёлый. На кровати — сгорбленная фигура, укутанная в плед, словно в кокон. — Солнышко… Октавия даже не повернулась. — Всё в порядке, — её голос был пустым, безжизненным. — Не беспокойся за меня. Кессиди села на край кровати, сердце сжимаясь от боли. — Вия, посмотри на меня. Медленно, словно через силу, Октавия подняла глаза. Синие круги под ними. Сухие, но красные веки. Безразличие, за которым пряталась такая глубокая боль, что Кессиди едва не задохнулась. — Я справлюсь, — прошептала Октавия, и голос её задрожал. Кессиди не выдержала. Она обняла её — крепко, почти до боли, как будто могла защитить от всего мира. — Предательство — это рана, — прошептала она. — Но ты не одна. Ты никогда не была одна. Октавия замерла. Потом — тихо, неуверенно — прижалась к матери, спрятав лицо у неё на плече. — Я не понимаю… Почему он… Голос сорвался. Кессиди мягко отстранилась, сняла плед с её плеч, поправила растрёпанные волосы. — Ты должна поесть. — Я не могу. — Попробуй. Октавия покачала головой. За дверью раздался тяжёлый вздох. Вторжение Кубрала. Он вошёл, как ураган, даже не попросив разрешения. — Всё, хватит. Октавия едва успела моргнуть, как он наклонился и поднял её на руки, как ребёнка. — Пап?! — Ты не ешь. Не спишь. Не говоришь. Значит, будешь слушать, — он фыркнул, не обращая внимания на её слабые попытки вырваться. — Кессиди, открой дверь. Кессиди, к собственному удивлению, послушалась. Гостиная. Стол ломился от еды: тёплые булочки с корицей, дымящийся суп, фрукты, шоколад… Всё, что Октавия любила. — Садись, — приказал Кубрал, опуская её на диван. Она уставилась на еду, потом на него. — Я не… — Либо ешь сама, либо я буду кормить тебя с ложки. Выбирай. Октавия покраснела. — Ты несерьёзно. — Попробуй меня остановить. Кессиди, к её удивлению, не возражала. Напротив, она налила чай и пододвинула тарелку. — В данной ситуации… это мудрое решение. Октавия вздохнула. Потом — осторожно — отломила кусочек булки. И вдруг осознала, что голодна. После. Она незаметно для себя задремала, уткнувшись в плечо Кубрала. Он осторожно подхватил её на руки, отнёс в комнату (где слуги уже сменили постель, проветрили). Укрыл одеялом. Кессиди стояла в дверях, наблюдая. — Я ждал, что ты назовёшь меня варваром, — пробормотал он. Она улыбнулась. — Сегодня ты был идеальным отцом.

***

Эрагон, спрятавшийся в тени коридора, видел всё. Печать на запястье горела, напоминая о долге. Но впервые за долгое время он почувствовал нечто новое. Стыд.Вина.

***

Комната Октавии всё ещё напоминала склеп. Шторы плотно задвинуты, ни единой щели для солнечного луча. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом несвежего белья и немытой посуды. В центре этого мрака, на кровати, сидела фигура, укутанная в огромный шерстяной плед с головы до пят. Только кончики спутанных каштановых волос и бледные пальцы, сжимающие край ткани, выдавали присутствие человека. Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывали секунды, звучавшие в тишине как удары молота. Октавия не двигалась. Её красные глаза, обычно столь яркие, теперь были тусклыми, устремлёнными в одну точку на стене, где когда-то висел подаренный Эрагоном рисунок — смешной дракончик с надписью «Защитник Вии». Рисунка больше не было. Кессиди аккуратно сняла его вчера, вместе с гирляндой сушёных мандариновых корок — ещё одним «счастливым талисманом» от предателя. Дверь скрипнула. Кубрал вошёл, неся поднос. На нём дымилась тарелка куриного бульона с гренками, кружка чая с мёдом и… два мандарина. Ярко-оранжевые, как маленькие солнца в этой тьме. — Обед, — буркнул он, стараясь звучать как можно менее громко. Его шаги по скрипучему полу казались неестественно тяжёлыми. Он поставил поднос на прикроватную тумбу. Октавия не повернула головы. Лишь её пальцы чуть сильнее впились в плед. — Бульон твой любимый. Повар добавил имбирь, — Кубрал замер, ожидая реакции. Ничего. Даже взгляд не дрогнул. Он сглотнул. Видеть её такой — хуже, чем сражаться с легионом небожителей. Там был враг. Здесь была… пустота. Рана, которую нельзя зашить клинком. Тик-так. Тик-так. Кубрал сел на край кровати, пружины жалобно застонали. Он потянулся к подносу, взял ложку, сунул её в бульон. — Вия. — … — Может...помочь? — голос сорвался на хрип. Он ненавидел эту беспомощность. Плед шевельнулся. Из-под него донесся шёпот, едва различимый: — Сама. Он отодвинулся, давая место. Октавия медленно высвободила руку из кокона. Пальцы дрожали, когда она взяла ложку. Поднесла ко рту. Сделала глоток. Потом ещё один. Механически. Безвкусно. Но ела. Кубрал наблюдал, как напряжённые мышцы спины под пледом чуть расслабились. Маленькая победа. Тем временем. Башня Омнии. Кессиди стояла перед древней ангелицей, её обычно безупречная осанка была сломлена усталостью. — Она не говорит. Почти не реагирует. Ест только когда Кубрал… когда он настаивает. Голос Кессиди дрогнул. — Как ей помочь? Я не знаю, что делать! Омния созерцала хрустальную сферу, где клубились туманы теней. — Предательство того, кому она открыла душу после стольких ран… Это не рана, Кессиди. Это ампутация. — Её пальцы коснулись стекла. — Её душа ищет убежища в немоте. Слова сейчас — как соль на рану. — Но молчание убивает её! — Нет. Оно даёт время. Время, чтобы не сойти с ума от боли. Омния подняла глаза. — Заставьте её чувствовать — не через разговоры. Через бытие рядом. Через… рутину. Камень точит вода, а не молот. — Рутину? Она не выходит из комнаты! — Тогда принесите мир в её комнату. Мудрая ангелица указала на вазу с живыми ветками сакуры у окна. — Свет. Жизнь. То, что не требует слов, но напоминает: за стенами — весна.

***

Комната. Вечер. Кубрал вернулся. В руках — не поднос, а маленькая керамическая лампа в виде светлячка и горшок с нежным цветком — белыми колокольчиками ландышей. — От Кессиди, — пробурчал он, ставя лампадку на тумбу. Тёплый жёлтый свет тут же отогнал мрак в углах. — И… это. Говорит, пахнет весной. Он поставил горшок на подоконник, резко дёрнул штору. Узкая полоска закатного света ворвалась в комнату, осветив пылинки, танцующие в воздухе. Октавия вздрогнула, зажмурилась. — Слишком ярко? — Кубрал готов был тут же закрыть штору. Она медленно покачала головой, не открывая глаз. Потом выглянула из пледа. Смотрела на ландыши, на луч света, падающий на лепестки… — Красиво, — прошептала она так тихо, что Кубрал едва расслышал. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Достал из кармана нож и кусок тёмного дерева. — Буду тут. — И начал резать. Медленно. Тщательно. Стружка падала к его ногам, наполняя воздух терпким ароматом. Тик-так. Шкр-шкр… Октавия наблюдала за его руками. Сильные пальцы, покрытые старыми шрамами, двигались с непривычной нежностью. Она не спрашивала, что он вырезает. Он не объяснял. Прошёл час. Может, два. Она допила холодный чай. Съела мандарин. Долька за долькой, ощущая кисло-сладкий взрыв на языке. Вкус. Она почти забыла его. — Пап? — её голос был хриплым от долгого молчания. Кубрал вздрогнул, чуть не порезав палец. — Мм? — Спасибо. За… ландыши. Он кивнул, не отрываясь от работы. Но уголки его губ дрогнули. — Пустяки. Когда он уходил, оставив светлячка гореть на тумбе, Октавия заметила на полу под кроватью деревянную стружку. Она была похожа на золотые нити. Утро в особняке Метча Воздух в гостиной особняка Метча,обычно наполненный запахом старых книг и дымом камина, сегодня вибрировал от сдержанной ярости, густой и тягучей, как смола. Свет утреннего солнца, пробивавшийся сквозь высокие витражные окна, казался назойливым и неуместным. Кессиди стояла у массивного дубового стола, пальцы судорожно сжимали пергамент с печатью Низших Сфер – кроваво-черная эмблема будто жгла кожу. Она метнула взгляд на Кубрала, стоявшего у камина спиной к комнате, его широкие плечи были напряжены, как тетива лука. —След Серафины в Лимбо, — ее голос, обычно такой ровный и властный, звучал хрипло от натянутых нервов. — Ночные атаки на нейтралов... караваны, поселки. Никакой логики, только террор. Она перевела дыхание, ощущая холодный металл тревоги под сердцем. — И они... нашли обрывок её мантии. У самого Порога Вечности. Раздался резкий, стеклянный хруст. Кубрал раздавил в кулаке хрустальный бокал, который держал. Алые капли, смешавшись с осколками, упали на каменный очаг, шипя и испаряясь. Он медленно обернулся. В его глазах, обычно таких проницательных и холодных, бушевал ураган немой ярости. Губы сложились в тонкую белую линию. —Идем. Слово прозвучало как удар топора. — Сейчас. Тишина, наступившая после, была гулкой, давящей. Оба, словно по невидимой команде, одновременно повернулись к широкой мраморной лестнице, ведущей в верхние покои, к комнате Октавии. Тяжесть выбора легла на них физически ощутимой ношей. — Кто останется с ней? — голос Кессиди дрогнул, впервые за долгие годы выдав уязвимость. Она сжала пергамент так, что костяшки пальцев побелели. — Слуги... они не справятся. Они боятся подойти. Она может... Слова застряли в горле. Кубрал мрачно закончил за нее,его бас звучал глухо, как подземный гул: — Не выйти. Не поесть. Не позвать на помощь. Не откликнуться. Молчать. Исчезать... Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость и страх. Спор. Угрозы. Принятие В этот момент дверь парадного входа с громким,неожиданным хлопком распахнулась, впустив порыв влажного утреннего воздуха и... Мигеля. Он ввалился внутрь, сбрасывая с плеч промокший дорожный плащ темно-синего сукна. Его алый берет, символ дерзости, съехал набекрень, а лицо сияло от важной новости, которую он не мог дождаться сообщить. Капли дождя сверкали на его кожаной куртке. —Ваша Милость! Нашёл! Того самого торговца из Гильдии Теней, что... — его быстрая речь оборвалась на полуслове. Кубрал сделал один шаг. Один. Но этого хватило, чтобы перекрыть все пространство между ними и все речи Мигеля. Его тень легла на молодого человека. —Мигель, — голос Кубрала был тихим, но таким же неумолимым, как движение ледника. — Ты — нянька. — Ня-нянька?! — Мигель побледнел так, словно ему только что предложили выпить жидкий огонь Долины Страданий. Его глаза округлились от неподдельного ужаса. — Но я... я же должен арсенал проверить! Контрабанда из Нижних... новое оружие... Кессиди шагнула к нему стремительно,ее шелковое платье зашуршало. В её глазах, обычно таких теплых, теперь горел холодный, безжалостный расчет, как у полководца перед решающей битвой. —Она в глубокой депрессии, Мигель, — отчеканила она каждое слово. — Не говорит. Не выходит из комнаты. Будто выжжена изнутри. Твоя единственная задача — быть с ней. Сидеть. Говорить, даже если она молчит. Кормить, даже если она отворачивается. Следить, чтобы пила. И главное... Кессиди приблизилась вплотную, ее взгляд буравил Мигеля. — Не дать ей... окончательно исчезнуть в той бездне, куда она ушла. Удержать здесь, любой ценой. — Я не психолог, Ваша Милость! — выпалил Мигель, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я солдат! Шпион! Рубить, стрелять, следить — это я умею! А тут... Кубрал приблизился еще на шаг. Тень его огромной фигуры накрыла Мигеля целиком, как могильная плита, лишив воздуха. Глаза Владыки Метчи пылали в полумраке зала холодным зеленым огнем. —Слушай внимательно, солдат, — его шепот был страшнее крика. — Если с ней случится хоть что-то... малейший вред, царапина от падения, приступ из-за голода, или... или если она сделает что-то необратимое с собой... Кубрал наклонился так, что его дыхание коснулось лица Мигеля. — Я собственноручно отправлю тебя в ту самую яму с плотоядными слизнями в Болотах Отчаяния, откуда тебя вытащил три года назад. На сутки. Без брони. Без оружия. И я буду смотреть. Понял? Горло Мигеля сжалось так, что он едва смог кивнуть. Страх, холодный и липкий, как те самые слизни, сковал его тело. Он кивнул снова, резко, почти машинально. Выбора не было. Комната Октавии: Мрак, Молчание и Отвержение Они вошли без стука– тихо, осторожно, словно в святилище или в логово раненого зверя. Комната Октавии была погружена в полумрак. Тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты, не пропуская ни лучика дневного света. Воздух стоял спертый, пахнущий слезами, несвежими цветами (увядающие ландыши в вазе на туалетном столике) и неподвижностью. Октавия сидела на краю широкой кровати с балдахином, укутанная с головы до пят в огромный шерстяной плед цвета запекшейся крови. Она напоминала монаха-отшельника или мумию – неподвижную, отрешенную от мира. Лицо было скрыто в складках пледа, видна только макушка темных, давно не расчесанных волос. Ее поза говорила о предельном истощении – плечи ссутулились, спина сгорбилась. Даже их появление, шаги на паркете, не вызвали в ней ни малейшего движения, ни тени интереса. — Солнышко, — Кессиди подошла бесшумно, как кошка, и присела на корточки перед кроватью. Ее голос был нежным, но в нем дрожала стальная нить напряжения. Она осторожно коснулась руки дочери, выглянувшей из-под пледа. Кожа была ледяной, восковой. — Мы... нам нужно уйти. Ненадолго. Очень важное дело в Лимбо. Она сделала паузу, глотая ком в горле. — С тобой побудет Мигель. Октавия медленно, очень медленно, будто с огромным усилием, отвела взгляд от стены. Ее глаза, когда они наконец встретились с растерянным взглядом Мигеля, стоявшего у порога, были пустыми. Ни искры жизни, ни удивления, ни протеста – только глубокая, всепоглощающая апатия. Губы шевельнулись, выдавив тусклое, безжизненное: —Хорошо. Дверь закрылась за Кессиди и Кубралом с тихим, но окончательным щелчком. Мигель остался один в гнетущей тишине комнаты, лицом к лицу с неподвижным сгустком боли под алым пледом. Воздух казался густым и трудным для дыхания. Он почувствовал, как под ложечкой засосало от страха – страха не справиться, страха перед слизнями, страха перед этой немой катастрофой. Он осторожно кашлянул. —Эм... Ваше Сиятельство? Октавия? Тишина. Он подвинулся чуть ближе к кровати, но все еще сохраняя дистанцию. — Я... э... Мигель. Помощник Вашего отца. Может вы меня помните, тогда в баре?Капитан, в общем-то. Ну, лейтенант, если точнее... Он замолк, поняв, что несет чушь. Спокойно, солдат. Просто будь рядом. Как сказала Леди Кессиди. Он опустился на пол у стены напротив кровати, скрестив ноги. Сидел. Молчал. Минуты тянулись, как смола. Тиканье часов в коридоре звучало громко, как удары молота. — Можешь уйти, — вдруг раздался тихий, хриплый голос из-под пледа. Он был плоским, без интонации. — Они не узнают. Папе... всё равно. Мигель вздрогнул. Он ожидал молчания, крика, но не такого ледяного цинизма, направленного на саму себя. "Папе всё равно". Эти слова, сказанные с такой усталой уверенностью, ударили сильнее любой истерики. Страх перед слизнями вдруг отступил на второй план, сменившись острой, щемящей жалостью. Он увидел не задание, не "дочь генерала", а сломленного, потерявшего веру во всё, даже в любовь отца, человека. Юную девушку, запертую в коконе собственной боли. Жалость смешалась с неловкостью и внезапным желанием помочь, не ради спасения своей шкуры, а потому что видеть так было невыносимо. — Не... не скажу, — выдохнул Мигель, и его голос звучал неожиданно для него самого тверже. — Обещал. Сидеть. Буду сидеть. Он помолчал, глядя на неподвижный комок под пледом. — Молчать тоже умею. Если надо.

***

Прошло еще полчаса тишины.Мигель уже начал мысленно перебирать все известные ему молитвы от слизней. Он решил сменить позицию, неловко поднялся с пола. Ноги затекли. Двигаясь к окну, чтобы хоть что-то разглядеть в щели между шторами, он споткнулся о что-то маленькое и твердое, валявшееся на потертом персидском ковре. Кляк! — под ногами звякнул металл. Он наклонился и поднял предмет. Это был кулон Октавии – изящная серебряная капсула на тонкой, почти порванной цепочке, выпавшая, видимо, из-под кровати во время прошлых суматошных дней. Он повертел его в руках. Капсула была гладкой, холодной. На боку едва заметной была крошечная кнопка. Не подумав, больше от нервозности и привычки щупать все подряд, Мигель нажал на нее. Щёлк. В воздухе на уровне его глаз вспыхнула голографическая проекция. Яркая, живая, нестерпимо контрастирующая с мраком комнаты. Октавия, Эрагон, Блю и десяток знакомых нейтралов сидели у огромного костра где-то в Лимбо. — Убери! — хриплый, надрывный крик, полный такого животного ужаса и боли, разорвал тишину, заставив Мигеля вздрогнуть и чуть не выронить кулон. Октавия сжалась в комок под пледом, как будто ее ударили ножом. Голова ушла в колени, плечи затряслись. — Выброси! Сожги! Уничтожь! Немедленно! — ее голос срывался на истерический шепот, прерываемый всхлипами. Мигель замер, парализованный, глядя на ее трясущиеся плечи. И увидел. Увидел, как по щеке, прижатой к коленям, медленно, преодолевая сопротивление кожи, скатилась первая тяжелая, блестящая слеза. Она упала на темную ткань пледа, оставив темное пятно. Ужас. В мозгу Мигеля вспыхнул яркий, панический образ – склизкие, шипящие твари, острые зубы, липкая яма, и ледяной голос Кубрала: "На сутки. Без брони." Жалость мгновенно сменилась животным страхом за собственную шкуру. — Ладно! Тихо! Немедленно убираю! — завопил Мигель, подпрыгнув на месте и замахав руками, как мельница. — Видишь? Выбрасываю! Он швырнул кулон в ящик туалетного столика так, что тот грохнул, и несколько флаконов с парфюмерией закачались. — Вот! Прямо в ящик! Готов хоть мечом изрубить! На мелкие кусочки! Или... или скормить слизням! Да, отличная идея! Скоро поедем к ним, я и скормлю! Только не плачь, ради всех Святых Сфер и Грешных Углов! Пожалуйста! Он метался по комнате, хватая со стола случайные предметы и отшвыривая их прочь, как будто они были виноваты. — Вот, смотри! Выбрасываю эту вазу! И эти духи! И... и этот подсвечник! Все, что напоминает! Готов всю комнату вынести! Только успокойся! Он подбежал к кровати, но не сел, а снова рухнул на корточки на пол, в метре от нее, широко раскрыв глаза, полные искренней паники. Его собственный голос дрожал и срывался. — Он... он предал? Тот, кто был в короне? Эрагон? Плед зашевелился. Из глубины кокона, сквозь ткань, донесся приглушенный, разбитый голос, прерываемый всхлипами: —Он знал... знал всё. Мои самые страшные страхи. Как я боюсь... доверять после прошлого. Как я цепляюсь за тех, кого пустила близко... Пауза, прерывистый вдох. — И использовал. Каждую слабость. Каждую надежду... чтобы подвести к краю и толкнуть. Мигель присвистнул, проводя рукой по лицу, смахивая холодный пот. Его собственные старые раны, казалось, заныли в такт ее словам. Вид ее горя и его собственная нелепая паника почему-то немного разрядили напряжение. —Вот же...., — пробормотал он с внезапной теплотой в голосе, глядя в темный угол комнаты, но не видя его. — Знаю таких. Сам нарвался, когда был зеленее травы и глупее слизня. Он горько усмехнулся. — Лучший друг... нет, брат по оружию. Вместе из грязи вылезали. Он знал все мои планы, все контакты... и украл. Украл невесту... ну, почти невесту. И главное – контракты целого легиона наемников, которые я выбивал годами. Оставил меня в долгах, как в шелках. На самом дне. Из-под пледа приподнялась голова. Впервые за долгие дни в потухших глазах Октавии мелькнул слабый, едва уловимый проблеск интереса, смешанного с удивлением. Как луч света в подземелье. Слезы еще текли по щекам, но истерика стихла. —Что... что сделал? — спросила она тихо, почти беззвучно, вытирая лицо краем пледа. Мигель поймал этот взгляд, этот крошечный огонек. Он сел поудобнее на пол, спиной к стене. —Выследил. Как шакала. Три месяца по самым дырявым тавернам и притонам Нижнего Города ползал. Он сжал кулак, вспоминая ярость тех дней. — Вызвал на дуэль. На Перекрестке Теней. Отбил контракты. Законно. А невеста... Он махнул рукой с горькой усмешкой. — Сама сбежала от него через неделю. Видно, поняла, с кем связалась. Но тебе... — он посмотрел на нее прямо, — ...так нельзя, да? Не вызовешь его на честный бой. Он же не враг... был? Она медленно покачала головой, и в этом движении была бездна тоски: —Он... как брат был. Семь звезд... рядом. Мигель неожиданно шмякнул кулаком себе по колену, решительно. —Значит, надо выжить назло! — заявил он с внезапной силой. — Жить так, чтоб он, подлец, корчился от зависти, глядя на тебя! Вот моё лекарство от крыс. Лучшее. Он замолчал, словно боясь, что сказал лишнее. Потом, неловко, словно боясь обжечься или спугнуть, он протянул к кровати руку с коробкой бумажных салфеток, найденной на тумбочке. Просто протянул. Молча. --- Проблеск Жизни: Суп и Смех Долгая пауза повисла в воздухе.Тиканье часов в коридоре казалось громче. Мигель сидел на полу, прислонившись к резной ножке кровати, не решаясь пошевелиться. Октавия неподвижно смотрела на коробку салфеток в его руке. Казалось, прошла вечность. Потом ее рука медленно высвободилась из-под пледа и взяла коробку. Она вытерла лицо, сморкаясь тихо. — Есть... будешь? — наконец рискнул спросить Мигель, голос все еще скрипел от напряжения, но уже без прежней паники. — Я... могу сбегать на кухню. Принести что угодно. Даже... он неуверенно улыбнулся, ...даже торт. С носом. Последние слова прозвучали почти шепотом. Она не ответила сразу. Потом плед чуть шевельнулся. Голос, все еще тихий и хриплый от слез, но уже без той ледяной пустоты, произнес: —Суп. Только... без имбиря. Папа вчера переборщил. Слабый намек на что-то, отдаленно напоминающее усталую усмешку, мелькнул в углах ее губ. Мигель вскочил так быстро, будто его подбросило. Она попросила! Она согласилась есть! —Суп! Без имбиря! Сию секунду! — выпалил он и, чуть не споткнувшись о ковер, вылетел из комнаты, стараясь не хлопать дверью. Когда он вернулся минут через пятнадцать, осторожно неся поднос с большой фарфоровой миской, парящей над ней ложкой и кусочком темного хлеба, картина изменилась. Октавия сидела у окна, все еще в своем алом пледе, но теперь он был накинут на плечи, как плащ. Одна из тяжелых штор была чуть приоткрыта, впуская узкую полосу дневного света. Она смотрела не в стену, а в эту полосу света, где на подоконнике стояла та самая ваза с увядающими ландышами. Казалось, она просто наблюдала, как пылинки танцуют в луче. Он поставил поднос на маленький столик рядом с креслом у окна. —Бульон куриный, — сообщил он, стараясь говорить спокойно. — С овощами. Имбиря – ноль. Повар клялся священным черпаком. Она медленно поднялась с кровати и, держась за плед, подошла к столику. Села в кресло. Взяла ложку. Первая ложка супа отправилась в рот медленно, будто через силу. Потом вторая. Третья. Она ела молча, сосредоточенно, не глядя на него. Мигель стоял в стороне, не зная, что делать. Радоваться? Слишком рано. Молчать? Неловко. Вдруг она откинулась на спинку кресла, отодвинув почти пустую миску. — Расскажи, — неожиданно попросила она, глядя на свои руки, сжимающие край пледа. Голос был тихим, но твердым. — Про слизней. Про ту яму... куда папа тебя обещал. Мигель оживился моментально. Эта тема была ему близка и болезненна, но зато он мог рассказывать с драматизмом и самоиронией. —А, это! — он махнул рукой, присаживаясь на край кровати напротив нее. — Болота Отчаяния, место – хуже не придумаешь. Яма... нет, не яма, целый собор из слизи и костей! Глубина – три роста Кубрала! А на дне... Он размахивал руками, живописуя ужасы. — ...эти твари! Размером с собаку, липкие, прозрачно-розовые, с щупальцами вместо ног и пастью – как мясорубка! И шипят, сволочи, шипят так, что мозги вскипают! Он вскочил, изображая, как отбивался. — А у меня только шляпа! Ну, берет. "Берет же не жалко!" – думаю. И давай лупить!Они орут, слизь летит... Он делал смешные, нелепые движения, изображая размахивание беретом и поскальзывание. — А сверху... Мигель замер, приняв важный вид и скрестив руки на груди, как Кубрал. — ...стоит Его Мрачное Величество. В полном боевом, но... с бутербродом в руке! И сыр с него капает! И кричит вниз, жуя: "Выбирайся сам, солдат! Или будешь десертом для местной фауны! И не ори, мешаешь завтракать!" Октавия фыркнула. Сначала тихо, неуверенно, как будто давно забыла, как это делается. Потом еще раз. И вдруг рассмеялась – тихо, хрипло, с надрывом, но это был настоящий, живой смех. Она прикрыла рот рукой, плечи тряслись. Мигель уставился на нее, замерший посреди своей клоунады, будто увидел самое настоящее чудо воскрешения. Его рот был открыт от изумления. Она уловила его взгляд и смущенно опустила глаза, но смех еще дрожал в ее груди. —Что? — спросила она, пытаясь сдержать улыбку. — Вы... — Мигель пробормотал, ошеломленный, — ...вы похожи на отца, когда смеетесь. Он покачал головой. — Тот же оскал. Точь-в-точь. Жуть. Она посмотрела на него, и в глазах мелькнуло что-то теплое, почти озорное. Затем она схватила со столика бумажную салфетку и швырнула в него. Мигель сделал вид, что получил стрелу в сердце, закатил глаза, застонал и повалился на ковер, судорожно дрыгая ногами. Смех Октавии зазвучал громче, свободнее, наполняя мрачную комнату непривычным, живым звуком. --- Возвращение: Свет в Гостиной Кессиди и Кубрал вернулись глубокой ночью.В особняке царила тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине... в гостиной? Они переглянулись. Обычно в их отсутствие слуги гасили огонь. Кубрал шел первым, его рука лежала на рукояти меча, лицо было напряженным, готовым к худшему. На пороге гостиной они замерли. Картина была непривычной и... теплой. В большом камине потрескивали и ярко горели поленья, отбрасывая танцующие тени на стены. В центре комнаты, на широком диване с горой подушек, сидела Октавия. Она все еще была бледной, тени под глазами казались синими в свете огня, но пледа не было. Он лежал аккуратно сложенным на соседнем кресле. Она была одета в просторную домашнюю рубашку и мягкие брюки. Рядом, на низком столике, стояла чашка с дымящимся чаем. А перед ней, размахивая руками, как ветряная мельница, расхаживал Мигель. Он что-то оживленно рассказывал, изображая то грозные жесты, то смешные позы. —...и тогда Ваша Милость, — Мигель встал в позу героического монумента, выпятив грудь и сжав кулаки, — ...весь в крови – ну, он потом сказал, что это в основном их – говорит этим двум башнеподобным Хранителям Бездны, которые уже почти прижали нас к стене: "Это не моя кровь!" Мигель сделал драматическую паузу и понизил голос до леденящего баса, подражая Кубралу: "Это – их надежды!" Затем он изобразил, как демоны в ужасе отшатнулись, а он сам (Мигель) упал на колени от благоговения. Октавия улыбалась. Слабый, но настоящий румянец тронул ее бледные щеки. В глазах светилось нечто большее, чем просто отражение огня – проблеск жизни, интереса. — Мигель! — грозно прогремел бас настоящего Кубрала в дверях. Мигель вздрогнул, как от удара током, и вскочил по стойке "смирно", вытянувшись в струнку, забыв о своем спектакле. Лицо его выражало панику и готовность к худшему. —Сэр! — выкрикнул он. — Она... она поела! Два раза! Суп и потом бутерброд с чаем! И... он запинаясь, но с гордостью добавил, — ...она смеялась, сэр! Настоящим образом! Я чуть не умер от удивления! Кубрал медленно подошел к нему. Его взгляд скользнул с Мигеля на дочь, сидящую у огня. Увидел отсутствие пледа, румянец на щеках, спокойную позу, следы улыбки. Что-то невероятно тяжелое свалилось с его плеч. Он положил свою огромную, тяжелую руку на плечо Мигеля. Голос его, когда он заговорил, был неожиданно... теплым. Почти отеческим. —Молодец, солдат. Справился. Выполнил задачу выше ожиданий. Можешь идти. Завтра у тебя... выходной. Полный. Мигель выдохнул так, словно пробыл под водой час. Облегчение было таким сильным, что он едва не пошатнулся. Лицо расплылось в широкой, счастливой улыбке. —Благодарю, сэр! Честь имею! — выпалил он и, не теряя ни секунды, исчез в коридоре быстрее, чем тень от вспышки света. --- Разговор: Решение Октавия поднялась с дивана.Она казалась выше, чем несколько часов назад. Хрупкой, но уже не сломленной. Она подошла к родителям, глядя им прямо в глаза – Кессиди, а потом Кубралу. В ее взгляде была решимость и... стыд. —Простите, — сказала она тихо, но твердо. — За эти дни... за то, что заставила вас так волноваться. За беспомощность. За то, что... думала, вам все равно. Кессиди шагнула вперед и обняла ее, крепко, как будто боясь отпустить. В ее объятиях чувствовалась дрожь сдерживаемых эмоций. —Не извиняйся, родная. Никогда не извиняйся за боль, — прошептала она, гладя дочь по волосам. — Боль – не преступление. Ты выживала, как могла. И нам всегда не все равно. Всегда. — Я найду Эрагона, — заявила Октавия, и в ее голосе зазвучала та самая сталь, что была в голосе отца. Кубрал нахмурился, готовый возражать, но она подняла руку, прося дать договорить. — Не для мести. Не для расправы. Она глубоко вдохнула. — Я должна понять... почему. Взглянуть ему в глаза и услышать ответ. И... сказать ему. Голос ее окреп. — Сказать, что он сломал не только меня. Он сломал "нас". То, что строилось годами. Доверие. Семью. И за это... ему придется ответить. Хотя бы передо мной. Она прижалась к матери, закрыв глаза. Кубрал подошел медленно. Он обнял их обеих – своего бывшего врага и дочь – своими огромными руками. Его мощная фигура оградила их от всего мира. Голос его, когда он заговорил, прозвучал редкостно мягко, почти нежно: —И не одна пойдешь, дочь моя. За окном лил холодный ночной дождь, стуча по стеклам, смывая грязь дня. Но в гостиной особняка Метчи, где плечом к плечу стояли три фигуры в свете камина, было по-настоящему тепло. Тепло от прошедшей бури, от возвращенного доверия, от готовности встретить новую.