Часть 10

Тепло от семейного объятия, тишина после бури чувств, твердая решимость Октавии – все это осталось там, в гостиной их дома. Теперь был Золотой Город и его школа. Октавия вернулась, стараясь вписаться в привычный ритм: уроки, тренировки, наблюдения. Она двигалась с почти механической точностью, лидируя в Защите, Искушении, теории Небесных Законов. Ее успехи были безупречны, лицо – спокойной маской. Но друзья быстро поняли: имя Эрагон стало табу. Один лишь намек, один вопрос о ее отсутствии – и на собеседника обрушивался ледяной, пронзительный взгляд Октавии, заставлявший замолкнуть даже самых болтливых. Так прошли две недели. Две недели тишины вокруг раны. Холодный ливень хлестал по крышам Лондона. Октавия, невидимая для смертных, стояла на мосту, пристально следя за молодым человеком на скутере. Ее задание – не дать ему свернуть на опасную, скользкую дорогу из-за спешки. Вода стекала по ее крыльям, пробиралась под одежду, но она не шелохнулась. Ее концентрация была абсолютной. Когда смертный, послушавшись внезапного внутреннего голоса (ее тихого, но настойчивого Внушения), свернул на безопасный путь, Октавия почувствовала не облегчение, а глубокую, костную усталость и озноб. Весь день под ледяным дождем дал о себе знать. Она махнула крыльями, направляясь в Школу, но силы оставили ее прямо в гостиной того самого смертного, которого только что спасла. Мир поплыл, пол ушел из-под ног. На мгновение – темнота. Очнулась она, лежа на невидимом для хозяев ковре, вся промокшая и дрожащая. "Глупость..." – прошептала она сипло, с трудом поднявшись. Голова гудела. В школу она вернулась позже положенного, мокрая, бледная, но отмахнувшись от вопросов коротким: "Задержалась с наблюдением. Дождь". На следующий день в горле запершило, голос стал глуше, а в теле поселилась странная тяжесть. Но Октавия игнорировала это. "Ангелы не болеют серьезно. Пройдет". Она глотала комки снежной пыльцы с Древа Жизни (местное "лекарство"), пытаясь сбить нарастающий жар, и шла на занятия. На Защите ее удары были чуть медленнее, на Искушении голос чуть менее убедителен, но она все равно обошла всех. Никто, кроме самого внимательного наблюдателя, не заметил бы разницы. Родителям она звонила как обычно, голос скрывая под легкой хрипотцой "усталости". Кубрал, поглощенный новым заданием от Низших сфер, лишь напомнил о технике безопасности в полете. Кессиди почувствовала неладное по едва уловимой дрожи в дочкином голосе, но Октавия быстро перевела разговор. Роковой стал полет над облачным поясом на практическом занятии по высшному маневрированию. Солнце слепило, отражаясь от белых ват, но Октавию бил озноб. Воздух, обычно дающий силу, сейчас казался густым, вязким. Она пыталась сосредоточиться на командах инструктора, но его голос доносился как сквозь вату. Внезапно мир резко наклонился. Золотые искры – ее собственная ангельская энергия – мелькнули перед глазами. И погасли. Крылья сложились сами собой, и Октавия камнем понеслась вниз, сквозь облака, прежде чем потерять сознание окончательно. Очнулась Октавия в тишине лазарета Школы. Белые стены, мягкий свет, знакомый запах эфирных трав. И Кессиди. Мать сидела рядом, лицо было строгим, но в глазах светилась паника, лишь слегка приглушенная облегчением. - Октавия! – Голос Кессиди дрогнул. – Ты чуть не разбилась! Что случилось?! - Ничего... – попыталась отмахнуться Октавия, но голос был чужим, хриплым шепотом. – Просто... закружилась голова. Облака... - "Ничего"? – Кессиди резко встала. Ее терпение лопнуло. – Ты падаешь без сознания с небес после того, как два дня ходишь, как тень, с температурой под сорок, которую скрывала ото всех, включая нас! Это не "ничего", Октавия! Это безрассудство! Чистой воды! Октавия попыталась отвернуться, но Кессиди мягко, но твердо взяла ее за подбородок, заставив встретиться взглядом. Ладонь матери легла на лоб дочери – прикосновение было обжигающе горячим. - Вот видишь? Все еще горишь! – В голосе Кессиди звучали гнев, страх и бесконечная усталость. – Загонять себя в угол, игнорировать боль, физическую или душевную – это не выход, солнышко. Так ты не докажешь ничего. Ни Эрагону, ни себе, ни нам. Ты только разрушаешь себя. И пугаешь тех, кто тебя любит до ужаса. – Глаза Кессиди наполнились слезами. – Ты думала, как нам было страшно, когда тебя принесли без сознания? Как бьется сердце отца сейчас, где бы он ни был? Мы только начали дышать после... после всего, а ты... Октавия смотрела в глаза матери. Видела там не упрек, а бездонную боль и любовь. Вся ее броня, все ее "все нормально" рассыпались в прах перед этим взглядом. Комок подступил к горлу, горячее, чем лихорадка. Она попыталась сглотнуть, но не смогла сдержать сдавленное рыдание. - М-мам... – хрипло вырвалось у нее. – Мне... так страшно. И больно. И я не знаю... как это перестать. Думала, если буду сильной... все забудется... Кессиди мгновенно обняла ее, осторожно, чтобы не задеть больные крылья, прижимая к себе. Октавия уткнулась лицом в материнское плечо, и слезы, сдерживаемые две недели, хлынули потоком – тихие, изматывающие. - Знаю, солнышко, знаю, – шептала Кессиди, гладя ее по волосам, по спине между крыльев. – Боль не забывается по приказу. И силой ее не задавишь. Она часть тебя сейчас. Но с ней можно жить. Дышать. И для этого не нужно быть железной. Нужно просто позволить себе быть. Чувствовать. И позволить нам быть рядом. Мы твоя семья. Мы твоя сила, понимаешь? Не ты одна против всего мира. Они сидели так долго, пока рыдания Октавии не сменились тихими всхлипываниями, а потом и полной тишиной, нарушаемой только ее неровным дыханием. Кессиди достала термос с теплым "небесным чаем" – смесью золотой пыльцы, меда лунных пчел и целебных трав. - Пей маленькими глотками, – сказала она мягко, поднося чашку к губам дочери. – Это поможет и горлу, и силам. Пока Октавия пила, согреваясь изнутри, Кессиди взяла влажную прохладную салфетку и осторожно протерла ей лицо, лоб, шею. Это простое действие, забота без лишних слов, говорило больше любых увещеваний. - Я... я попробую, – тихо сказала Октавия, ее голос все еще был сиплым, но в нем появилась крошечная трещинка надежды. – Не прятаться. Говорить... когда трудно. Обещаю. - Этого и достаточно, – улыбнулась Кессиди, целуя ее в макушку. – Одно условие: пока температура не спадет, ты – здесь. Никаких геройств. Договорились? - Договорились, – кивнула Октавия, впервые за две недели чувствуя не тяжкий груз, а легкую, почти невесомую усталость. Она устроилась поудобнее, позволяя матери поправить одеяло. За окном лазарета снова моросил дождь, но теперь его стук казался не враждебным, а... успокаивающим. Как будто он смывал не только грязь с улиц Города, но и часть той коросты, что образовалась вокруг ее сердца. Она больше не пряталась в невидимый плед. Она чувствовала. И знала, что за ее спиной, как надежный щит, стоит любовь. А это было начало настоящего исцеления.Теплая слабость после слез в лазарете оказалась обманчивой. Жар Октавии спал лишь на градус, превратившись в коварный, изматывающий фон. Кашель, глубокий и грудной, не отпускал. Кессиди, с тревогой глядя на дочь, уговорила Школьного Целителя отпустить Октавию под ее присмотр, пообещав полный покой в ее доме в Городе Энжи. "Папе не говори," — сипло выдохнула Октавия, когда они покидали лазарет. Глаза ее были слишком яркими, лихорадочными. "Он... волноваться будет. А у него задание от... от Верховного Серафима." Имя Серафины, даже титульное, резануло обеих. Кессиди лишь кивнула, сжимая руку дочери. Отношения с Кубралом были сложными, не семейными в привычном смысле, и лишний повод для его беспокойства (а тем более — возможного конфликта из-за их решения скрыть прошлый инцидент) ей сейчас был не нужен. Они договорились: неделя отдыха у Кессиди, строгий постельный режим. Но покой для Октавии был невыносим. Тишина дома в Энжи, где каждый уголок напоминал о детстве, о безопасности, которая оказалась иллюзией, давила сильнее физической слабости. Мысли возвращались к Эрагону. К его улыбке, которая, как выяснилось, была маской. К его советам, которые, возможно, вели ее прямиком в ловушку Серафины. "Он знал... Он помогал ей уничтожить меня..." — этот вихрь кружил в воспаленном сознании, подпитывая жар. Лежать и "выздоравливать" означало снова погрузиться в эту черную яму депрессии, которую она так отчаянно пыталась заткнуть учебой и заданиями. На третий день, когда температура, казалось бы, немного стабилизировалась (до терпимых 37.8), а голос оставался хриплым шепотом, в Кессиди пришло срочное поручение от Наставника Школы. Наблюдение за важным смертным, арт-критиком, чья неосторожная статья могла спровоцировать цепь событий, ведущих к его гибели под колесами пьяного водителя в ближайшие 48 часов. Задание средней сложности, но требующее постоянного присутствия и тонкого Внушения. "Я полечу," — заявила Октавия, уже вставая с кровати, игнорируя головокружение. "Абсолютно нет!" — Кессиди преградила ей путь. "Ты еле держишься! Это безумие!" "Мама, я должна," — в глазах Октавии вспыхнул знакомый, ледяной огонь решимости, смешанной с отчаянием. "Если я не смогу выполнить даже это... то я вообще ни на что не годна. После... всего." Она не назвала имен. Не нужно. "Я справлюсь. Два дня. Я отлежусь потом. Обещаю." Кессиди видела эту боль, эту потребность доказать хоть что-то себе. Видела и слабость, тщетно маскируемую волей. Борьба внутри нее была короткой. Запретить — означало сломать хрупкий мостик доверия, только что наведенный. Она вздохнула, пораженная. "Два дня. Ровно. Никаких геройств. При малейшем ухудшении — немедленно сообщаешь. И домой — сразу после завершения. Поняла?" "Поняла," — кивнула Октавия, уже натягивая легкий плащ поверх дрожащих плеч. Лондон снова встретил ее пронизывающим осенним ветром и моросящим дождем. Задание требовало концентрации: смертный, Маркус Рейнольдс, оказался упрямым и рассеянным. Октавия висела невидимой тенью у его плеча в галерее, на сырой улице, в его любимом кафе. Она шептала Внушения, осторожно направляя его мысли от рискованных маршрутов, от споров с агрессивными типами. Ее горло горело, каждый вдох давался с трудом, а холод, казалось, проникал прямо в кости, несмотря на ангельскую сопротивляемость, подточенную болезнью и душевной раной. Она глотала пригоршни золотой пыльцы, но облегчение было мимолетным. Задание было выполнено безупречно. Роковое столкновение миновало Маркуса — он свернул в переулок за пару минут до того, как пьяный водитель вылетел на тротуар там, где должен был идти критик. Октавия наблюдала, как полицейские огни мелькают вдали, чувствуя не облегчение, а полное опустошение. Задача решена. Теперь можно сдаться. Но силы покинули ее раньше, чем она успела расправить крылья для полета назад в Энжи. Температура, сбиваемая пыльцой и адреналином, рванула вверх с новой силой. Мир заплясал перед глазами: огни фонарей расплылись в золотые кольца, звуки города смешались в невнятный гул. Она едва успела перенестись в маленький скверик неподалеку от дома Маркуса. Сырая трава, запах влажной земли и опавших листьев. Последнее, что она помнила — холод коры старого дуба у спины, на который она бессильно оперлась, прежде чем тьма поглотила сознание. Дождь струился по ее лицу, смешиваясь с потом лихорадки. В Школе отсутствие Октавии заметили, но не забеспокоились. "Задержалась на задании", "Ушла к матери в Энжи", "Всегда была трудоголиком". Кессиди, вернувшись домой и не обнаружив дочь, почувствовала ледяной укол страха в сердце. Поручение должно было закончиться час назад. Она связалась с Наставником — задание выполнено успешно, Октавия ушла. Куда? Паника, холодная и цепкая, начала сжимать горло. Она сосредоточилась, пытаясь уловить слабый след дочери через их ангельскую связь, усиленную материнской тревогой. Он был слабым, прерывистым, словно сигнал тонущего маяка. Где-то рядом с местом задания. Поиски в материальном мире были мучительны. Невидимая Октавия могла быть где угодно. Кессиди металась по улицам, заглядывая в подворотни, скверы, на крыши, взывая к дочери мысленно. Минуты растягивались в вечность. И вот, в маленьком, затерянном садике за старыми домами, под раскидистым дубом, Кессиди увидела ее. Октавия лежала на боку, прижавшись к корням, промокшая насквозь, дрожащая в лихорадочном бреду. Лицо было мертвенно-бледным, губы посиневшими. Она не реагировала на прикосновения, на голос. Только короткие, прерывистые всхлипы вырывались из ее груди. "Октавия! Солнышко!" — Кессиди рухнула на колени рядом, срывающимся голосом. Страх сменился животным ужасом. Она быстро ощупала лоб — пылающий. Собрав всю силу, Кессиди осторожно подняла дочь на руки. Октавия была невесомой и безжизненной, как тряпичная кукла. Крылья ее беспомощно волочились по земле. Не тратя ни секунды, Кессиди расправила свои собственные, могучие крылья цвета штормового неба, и взмыла вверх, невидимая для смертных глаз, неся драгоценную ношу домой, в Энжи. Дом Кессиди в Городе Ангелов был тихим убежищем, наполненным теплым светом и ароматом сушеных целебных трав. Октавию уложили в мягкую постель, укутали в несколько теплых, легких одеял из облачной шерсти. Весь вечер и всю ночь Кессиди не отходила от дочери. Она меняла прохладные компрессы на лоб, поила теплым бульоном с каплями живительного нектара, когда Октавия ненадолго приходила в себя и могла глотать. Озноб сотрясал тело Октавии, несмотря на тепло одеял и камин. Она бредила: бормотала о дожде, о следах, о холодных глазах Эрагона, о золотых сетях Серафины. Иногда звала мать тихим, сиплым стоном. Кессиди держала ее за руку, гладила по волосам, шептала успокаивающие слова, чувствуя, как ее сердце разрывается от боли и бессилия. К утру буря внутри Октавии немного стихла. Жар спал до субфебрильного, дрожь уменьшилась. Она открыла глаза, встретив взгляд матери, сидевшей в кресле рядом. Взгляд Кессиди был усталым, с огромными синяками под глазами, но не гневным. В нем читались тревога, облегчение и... глубокая печаль. "Ма...ма?" — голос Октавии был едва слышным шелестом. Она попыталась сесть, но сил не хватило. "Не вставай," — мягко, но твердо сказала Кессиди. Она поднесла руку ко лбу дочери. "Жар еще есть. Слабый, но есть." Она взяла чашку с теплым травяным чаем. "Пей. Маленькими глотками." Октавия послушно пила, избегая материнского взгляда. Она ждала бури. Ждала криков, упреков, справедливого гнева за сломанное обещание, за безрассудство, за этот ночной кошмар. Она чувствовала себя виноватой и слабой. Ужасно слабой. "Октавия," — голос Кессиди был тихим, но каждое слово падало, как камень. "Что происходит? Правда. Не 'я выполняла задание'. Не 'я не умею себя беречь'. Я вижу, что ты разбита. Не только телом. Что тебя гложет изнутри? Даже... даже после того, что мы пережили с Эрагоном?"Октавия замолчала, уставившись в одеяло. Губы ее плотно сжались. В комнате повисло тягостное молчание. Кессиди видела, как дочь внутренне сжимается, возводя стены. "Это... не связано с ним. Я справилась. Просто... простуда," — наконец выдавила она, все так же не глядя на мать. Голос был плоским, лишенным жизни. Эта ложь, это упорное отрицание очевидного, наконец прорвало плотину в Кессиди. Глаза ее вспыхнули. "Не связано?! Октавия, ты...!" — она резко встала, гнев и разочарование захлестнули ее. Но в этот момент у Октавии начался новый приступ кашля — глухой, раздирающий, выворачивающий наизнанку. Она согнулась, давясь, лицо покраснело от напряжения. Весь гнев Кессиди мгновенно улетучился, сменившись паникой. Она бросилась к дочери, поддержала ее, осторожно похлопала по спине между крыльев, поднесла чашку с водой. "Тихо, солнышко, тихо... Дыши... Вот так..." Когда приступ стих, Октавия лежала, обессиленная, с мокрыми от слез глазами — слез не боли, а стыда и безнадежности. Кессиди опустилась на край кровати, ее руки дрожали. Она взяла влажную салфетку и нежно протерла лицо дочери, смахнула слипшиеся от пота волосы со лба. Действия были медленными, полными немой заботы, которая говорила громче любых слов. "Я не могу потерять тебя," — прошептала Кессиди, ее голос вдруг стал хрупким. "Не так. Не из-за... собственного упрямства." Она посмотрела Октавии прямо в глаза. "Дай мне слово. Прямо сейчас. Больше никакого риска своим здоровьем. Никаких заданий при малейшем недомогании. Никакого замалчивания боли. Ни физической, ни... душевной. Обещай мне." Октавия смотрела на мать. Видела следы слез, усталость, неподдельный страх в ее глазах. Видела и ту самую силу, которая не раз спасала их обеих. Старое возражение пришло на ум, защитный рефлекс. "Ты... ты же рисковала. Когда была генералом..." "И почти потеряла все!" — Кессиди перебила ее резко, но без злобы. Голос ее дрожал. "Я рисковала и платила страшную цену. Разлукой с тобой. Годами тьмы. Я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки! Октавия, посмотри на себя! Ты уже рисковала не раз — работая на Рейну в Тенях, едва не погибнув при Распаде Мал'аха, попав под влияние Элион! Чуть не будучи уничтоженной собственной бабушкой! ХВАТИТ! Хватит бросаться в огонь!" Она взяла дочь за руки, сжимая их с силой. "Я не вынесу, если следующий риск станет последним. Обещай. Или... или я буду вынуждена запретить тебе покидать дом без меня. Ради твоего же спасения." В тишине комнаты слышалось только потрескивание дров в камине и неровное дыхание Октавии. Она увидела не просто строгую мать, а женщину, израненную войнами и потерями, стоящую на краю отчаяния из-за нее. И этот страх был сильнее ее собственного стыда. "Обещаю, мама," — выдохнула она, и на этот раз в голосе не было фальши. Только усталая покорность и тень стыда. "Буду... осторожнее. Не хочу тебя огорчать. Правда." Кессиди обняла ее, осторожно, как драгоценность. Октавия прижалась к материнскому плечу, чувствуя тепло и запах родной безопасности. Не было бурных слез, только тихое, взаимное понимание глубины ран и необходимости беречь друг друга. Кессиди продолжила уход: принесла свежий чай, поправила одеяло, села рядом, просто держа дочь за руку, пока та снова не погрузилась в тревожный, но уже не лихорадочный сон. Далеко от тихого дома в Энжи, в зале, напоминавшем ледяную пещеру, высеченную в черной скале, Серафина наблюдала за мерцающими сферами в огромном, темном бассейне. Ее лицо, вечное в своем холодном совершенстве, было бесстрастно. Рядом, почти сливаясь с тенями, стоял Эрагон. Его поза была напряженной, в глазах — смесь преданности и глухой, невысказанной тревоги. "Пора, Эрагон," — голос Серафины звучал, как лязг ледяных осколков. "Терпение Высших Сфер истекает. Их слабость — их же слепая вера в неприкосновенность своего святилища. Ты проникнешь в Цитадель Чистого Света." Эрагон вздрогнул, как от удара. "В... Цитадель? Но, Госпожа, охрана... Силы Света...""Твоя мать была Ангелом Хранителем одной из Высших Серафимов, Эрагон!" — Серафина повернулась к нему, и ее взгляд заставил его отступить на шаг. "Ты знаешь проходы. Знаешь ритуалы. Знаешь слабости. Ты проникнешь туда и возьмешь то, что нам нужно. Сферу Чистого Света." "Но как?.." — Эрагон растерянно пробормотал. Задача казалась немыслимой. Цитадель была сердцем Высших Сфер, защищенным древнейшими силами и могущественными стражами. "Одна малейшая ошибка..." "Ошибок не будет," — Серафина произнесла это с ледяной уверенностью. "Ибо цена их слишком высока. Для тебя. Для всех. Найди способ. Используй все, что знаешь. Всех, кого помнишь. Сфера должна быть у нас до следующего полнолуния." Она махнула рукой, отворачиваясь. Разговор был окончен. "Не разочаруй меня." Эрагон поклонился, скрывая дрожь в руках и панику в глазах. Как? Как украсть свет из самого сердца небес? Мысли метались, натыкаясь на стену невозможного. Он вышел из ледяного зала, чувствуя тяжесть невыполнимого приказа и леденящий холод взгляда Серафины, преследующий его в тени. Путь назад был отрезан. Оставалось только идти вперед, в самое пекло, не зная, как не сгореть.