ГЛАВА 1 «Тени прошлого»

Летнее утро выдалось на удивление тихим. Сухие листья шуршали по выложенному камнем заднему дворику. Бернард сидел в кресле с чашкой остывающего кофе и свежей газетой на коленях. Он не сразу заметил, как Эми вышла к нему. Та подошла и, даже не заглянув в заголовки, спросила: — Есть сегодня что-то интересное? — Только информация о свадьбе новоявленного барона Тейлора. А невеста вообще из обычного сословия, и была в леопардовом платье и шляпе с перьями! Что за вульгарность? — возмущённо воскликнул он. — Берни, это их личное дело. Это их день, и они решили его отметить так. Имеют право. — Так-то да, но не когда это на общее обозрение, так ещё ж и бароны! — Бернард. Тебя же никто не заставляет с ними родниться, или общаться. Так в чём проблема? Так что не будь таким снобом. — Ты права. Ни в чём. Та и как это, не быть снобом? Это моя сущность. — горделиво сказал он. Эми засмеялась. Внезапно глаза Бернарда расширились, он увидел то, чего хотел меньше всего на свете. Эми это заметила сразу и спросила — Милый, что там? Бернард смял газету и отложил в сторону. Он опрокинулся в кресле, вздохнул и прижал пальцы к глазам. — Тиана выходит из тюрьмы… Эми поняла переживания мужа. Такое пережить бесследно не исчезает. Внезапно Бернард ударил кулаком по быльцу кресла. Женщина дернулась. — Извини, — сказал он глухо. — Я не хотел. — Я знаю, — коротко ответила она. — Просто… когда ты так реагируешь — это уже не про новость. Это про то, что она с нами сделала. Тогда. И всё, что после. Он кивнул. — Потому что оно до сих пор не ушло. Я думал, станет легче, но нет. Оно просто ждёт. Вонзается, как заноза, если заденешь неосторожно. Пауза. — Мы ведь знали дату, — сказала Эми, глядя перед собой. — Это не должно быть сюрпризом. — Знать и чувствовать — не одно и то же, — устало выдохнул он. Несколько секунд была только тишина. — Себастиан… — начал он, не глядя на жену. — Я не знаю, как он это примет. — Ты знаешь. И именно это тебя пугает, — спокойно сказала Эми. Себастиан лежал, уткнувшись затылком в подушку. Она давно потеряла форму — сбилась в один тугой комок, как и он сам. В наушниках грохотал тяжёлый ритм — металлический, грязный, и при этом такой родной. Гремела «Ashes of Monarchs» — малоизвестная, но крутая металл-группа. Голос вокалиста рвал в клочья слова из трека «Godless Crown« — нечто среднее между истерикой и молитвой:

«I wear a crown of silence / built from names you gave me. / I won't inherit thrones of liars / let the bloodline break with me…»

Слова не просто отзывались — они горели в груди, будто кто-то наконец-то проговорил за него то, что он не мог сказать вслух. «Я не унаследую трон лжецов»… Чёрт, да это же буквально его жизнь. Он не спал. Уже давно. Просто смотрел в потолок, будто там должно было появиться что-то, чего он ждал. Ответ, знак, фигура, объясняющая — кто он в этом доме. Но потолок, как всегда, молчал. Комната была просторной, как и подобает сыну графа: тёмное дерево, полки с выстроенными в ряд книгами, которые ему когда-то подарили на день рождения — Эдвард, кажется, аккуратно расставленные награды — как напоминание о том, кем он должен быть. Шкаф-купе с зеркальными дверцами отражал утренний свет, пробивавшийся сквозь дорогие плотные шторы, чуть раздвинутые. Воздух — чистый, с лёгким оттенком лимонного полироля и постельного белья. Всё в комнате выглядело слишком правильно, слишком собранно. Но сам Себастиан будто выбивался из интерьера. На кресле — брошенная толстовка, пара кроссовок под письменным столом, и беспорядочно сложенные на тумбе наушники, когда он их снимал резко, не глядя. Это был его остров беспорядка в море чужой эстетики. Плакаты на стене — единственное, что здесь выбирал он сам: мрачные, с иллюстрациями обложек альбомов, тёмные силуэты, вырвиглазный шрифт. Они не подходили к интерьеру вообще. Но он настоял, и ему разрешили. Из снисхождения, скорее всего. Этим утром в соседней комнате Эдвард проснулся от привычного грохота тяжёлого рока. Он вздохнул. Опять Себастиан. Эдвард мечтал, чтобы брат наконец-то успокоился, бросил эту «музыку для самоубийц» и вёл себя, как подобает настоящему члену их знатной семьи. Он поднялся, быстро расправил складки на идеально заправленном покрывале и прошёл к окну. Комната была залита солнцем, отражающимся от блестящих кубков и наград — символов его многочисленных побед. Эдвард был гордостью отца: его увлечение спортом, острый ум и несомненный интерес к бизнесу всегда вызывали восхищение у Бернарда. Эдвард прекрасно ладил с отцом, с Эми, и, конечно, с маленькой Уиллой. На мгновение он задержался у стола, просматривая графики на планшете. Даже в юном возрасте он демонстрировал деловую хватку, и это радовало Бернарда больше всего. «Настоящий Стекеленбург», — часто думал отец. Но с Себастианом всё было иначе. Почему он так отдаляется? Почему не понимает, что жизнь в их семье — это не только привилегии, но и обязанности? Попытки поговорить с братом всегда заканчивались скандалом. Эдвард надеялся, что когда-нибудь Себастиан перестанет быть таким… сложным. Из коридора послышался тонкий, задорный смех, и вскоре в дверном проёме появилась Уилла-Глория. Ей было десять, и она уже не выглядела такой крохой, но сейчас, после сна, всё ещё была немного растрёпанной и сонной. Пушистые волосы растрепались, а в руках она прижимала своего старого, потёртого плюшевого мишку, с которым спала с самого детства. В глазах, однако, уже читалась хитринка. — Эдди! — пролепетала она, потирая глазки кулачком. — Ты уже встал? Эдвард улыбнулся. Он был без ума от этой девочки. Уилла была таким солнышком в их большом, порой слишком серьёзном доме. С ней не было проблем: никаких заумных разговоров, никаких взрывов гнева, как у Себастиана. Просто чистая, детская радость, способная растопить любое сердце. — Конечно, встал, Уилла, — мягко ответил он, присев и щекоча её за бок. — Что это за смех был? Ты что-то придумала? Уилла захихикала ещё громче, утыкаясь личиком в его плечо. — Это Себастиан! Он опять кричал на свою стену! — она подняла головку, её глаза сияли от озорства. В них читалось то же любопытство, с которым она рассматривала муравьёв или бабочек. — Он так смешно дергается, когда злится! У него волосы встают дыбом! И он так громко бумкает! Эдвард нахмурился. Он уже не раз ловил Уиллу на таких «забавах» и знал, как это ранит Себастиана. — Уиллоу, это невежливо, — мягко, но твёрдо произнёс он, стараясь говорить серьёзно, как взрослый. — Нельзя смеяться над Себастианом. Он… он просто устал. Девочка надула губки, её смех угас, но во взгляде по-прежнему читалось непонимание и лёгкое злорадство. Для неё это было просто интересным зрелищем, ещё одним способом привлечь внимание, даже если это внимание брата. Она не осознавала, что её слова — как острые иголки. Она прижалась к Эдварду сильнее, обнимая его за шею, и он, невольно забыв о неприятном чувстве, обнял её в ответ. Маленькая принцесса, которая всегда знала, как добиться своего, даже не подозревая, какую боль может причинить её невинность. Эдвард нежно опустил Уиллу на пол. Девочка тут же убежала, её звонкий смех эхом разнёсся по коридору. Он вздохнул, пытаясь отмахнуться от неприятного осадка, оставленного словами сестры. Уилла была слишком маленькой, чтобы по-настоящему понять, что она делала. Но Себастиан… С ним всегда было сложно. И этот вечный грохот из его комнаты. Эдвард поправил безупречно выглаженную серую рубашку и направился вниз по широкой лестнице, ведущей в центральный холл. Сверху открывался вид на просторные гостиные, залитые утренним светом, и на вход в большую столовую, откуда уже доносился негромкий гул голосов. Тем временем, из заднего дворика, где они только что оставили тяжелые мысли, Бернард и Эми направлялись к дому. Летнее солнце уже заливало выложенный камнем задний дворик, согревая его, но свежий утренний воздух всё ещё приятно бодрил. Они подошли к широким, высоким дверям, ведущим из сада прямо в одну из просторных гостиных. Открыв их, они ступили на полированный мраморный пол центрального холла. Дом Стекеленбургов был не просто особняком, а крепостью их статуса и наследия. Каждый камень, каждый предмет интерьера здесь кричал о достатке, влиянии и старинном роде. Но сквозь эту показную роскошь сквозила холодность, будто души его прежних обитателей не оставили здесь тепла, а лишь отпечатки своих амбиций и интриг. Здесь, в отличие от живой суеты кухни, царила атмосфера торжественной тишины, прерываемая лишь отдалённым звоном посуды из глубины дома. Портреты предков, включая холодный и проницательный взгляд Санай, казалось, наблюдали с высоких стен, напоминая о её вездесущем влиянии. Бернард на мгновение остановился. В его руке всё ещё была смятая в комок газета, источник его сегодняшней тревоги. Он огляделся, ища способ избавиться от неё, прежде чем встретить детей. В углу, недалеко от входа в небольшой санузел, который был расположен тут же, в глубине холла, стояла небольшая, но стильная мусорная корзина. Резким, почти демонстративным движением, словно пытаясь выбросить не только бумагу, но и всю тревогу, связанную с ней, он швырнул туда газету. Она шуршала, падая на дно, словно шепот уходящего дня, или, быть может, прошлого, которое он так отчаянно пытался запереть. — Мне нужно подумать, как… как им это преподнести, — тихо сказал Бернард Эми, не отводя взгляда от мусорной корзины. — Особенно Себастиану. И да, я сам им расскажу. Когда буду готов. Не сейчас. Не сегодня. Эми лишь понимающе кивнула. Она не давила на него, зная, что ему нужно время. — Хорошо. Как скажешь, Берни. Идём, позавтракаем. Дети, наверное, уже проголодались, — её голос был полон поддержки. — Я сейчас, — сказал Бернард, направляясь к ближайшей двери, ведущей в санузел. Этот небольшой путь давал ему ещё несколько минут, чтобы собраться с мыслями перед встречей с детьми. Эми кивнула и пошла вперёд, чтобы проверить, как дела у детей, направляясь к выходу из холла прямо в большую столовую. В просторной столовой, залитой мягким утренним светом, который проникал сквозь высокие окна, уже собрались все. В центре помещения стоял длинный, изящный стол со стеклянной столешницей, заключенной в тонкую золотую раму. Он был безупречно сервирован для завтрака, и позолоченные ободки на тарелках тускло поблескивали. Вокруг стола выстроились стулья с высокими спинками, обитые светлой, возможно, бежевой или серой тканью, с уникальной Х-образной поддержкой на спинке и тонкими золотистыми ножками. Бернард сидел во главе стола, его взгляд был немного отрешённым, но он старался улыбаться, перекидываясь парой фраз с Эми, которая заняла место по правую руку от него. Эми, как всегда, выглядела безупречно, в лёгком платье и с идеально уложенными волосами. Напротив Эдварда, мрачный и молчаливый, сидел Себастиан, скрестив руки на груди. Его волосы были ещё более растрёпанными, чем обычно, а в глазах читалось привычное отчуждение. Он словно воздвиг невидимую стену между собой и остальными. Музыка, которую он слушал мгновения назад, всё ещё, казалось, вибрировала в воздухе вокруг него. Уилла на своём высоком стуле сосредоточенно ковыряла вилкой омлет, но при этом поглядывала на тарелку отца, надеясь на кусочек бекона. — Доброе утро, сынок, — Бернард постарался говорить бодро, но в его голосе слышалась усталость. — Как спалось? — Нормально, — буркнул Себастиан, не поднимая глаз от своей тарелки. Эдвард взял с подноса стакан свежевыжатого апельсинового сока. — Мам, а где Эммет? — спросила Уилла, оторвавшись от своей тарелки и подняв взгляд на Эми. — Он уже уехал? Эми улыбнулась, поправляя салфетку. — Да, дорогая. Эммет уехал вчера вечером. Он уже в студенческом городке, нужно подготовиться к началу учёбы. Через неделю у него уже занятия. — Ох, а нам тоже скоро в школу, — пробормотала Уилла, возвращаясь к своему омлету. — Именно, — спокойно подхватил Эдвард, отрезая кусочек яичницы. Он посмотрел на Себастиана, но его слова звучали как общая констатация факта. — Неделя пролетит незаметно. Важно использовать это время с умом. Начать приводить мысли в порядок, привыкать к распорядку. Особенно после… такого лета. Себастиан резко поднял глаза, и в них блеснул недобрый огонек. — Ну да, — протянул он, его голос был полон яда. — Кому-то «приводить мысли в порядок», а кому-то и вовсе их не иметь. У тебя с этим проблем никогда не было, не так ли, Эдвард? Всегда знаешь, что и как правильно. Эдвард медленно опустил вилку, его безупречное лицо застыло. — Себастиан, я лишь… — Знаю, знаю, — перебил Себастиан, едва сдерживаясь. — Ты лишь заботишься о благе семьи. О нашем благе. Не утруждай себя, старший брат. Мы все понимаем. Бернард тяжело вздохнул, его взгляд скользнул от одного сына к другому. Эми быстро поставила на стол вазу со свежими цветами, словно пытаясь заполнить нарастающую тишину. — Мальчики, — мягко начала она, — давайте не будем начинать день с препирательств. Сегодня такой прекрасный день, солнце светит… — Да, — подхватил Бернард, его голос звучал чуть громче, чем следовало. — И на следующей неделе у вас школа. Себастиан, ты готов к возобновлению занятий? Старший сын резко поставил стакан на стол, так что тонкое стекло звякнуло. Он поднял глаза на отца, и в его взгляде читалась смесь вызова и глухой усталости. Себастиан лишь пожал плечами, не поднимая глаз от своей тарелки. Он взял вилку и начал методично разрезать омлет на мелкие кусочки, словно вся его энергия ушла на этот молчаливый протест. Никто за столом не проронил ни слова. Бернард и Эми обменялись едва заметным, усталым взглядом. — Что ж, — наконец произнес Бернард, его голос вновь обрел привычную, но слегка натянутую бодрость. — Уверен, все быстро войдут в привычный ритм. Эми кивнула, беря в руки кофейник. — Кто хочет еще чаю или кофе? — ее голос был мягким и располагающим, словно она пыталась смыть напряжение, повисшее в воздухе. Завтрак продолжился под приглушенный звон посуды и шепот редких, ничего не значащих фраз, словно каждый из них изо всех сил старался избежать опасных тем, которые витали в воздухе этого слишком идеального утра. Завтрак продолжился под приглушенный звон посуды и шепот редких, ничего не значащих фраз, словно каждый из них изо всех сил старался избежать опасных тем, которые витали в воздухе этого слишком идеального утра. Как только последние кусочки бекона были съедены, а чашки опустели, дети поспешили разойтись. Эдвард с планшетом в руках отправился в свою комнату, чтобы «поработать», как он это называл, что-то изучить, подготовиться. Уилла, обняв своего верного мишку, побежала смотреть мультики. Себастиан, не проронив ни слова, молча поднялся. Он демонстративно прошел мимо стола, на котором лежали идеально сложенные газеты, даже не взглянув на них. Его рука потянулась к плееру, брошенному на небольшой тумбе в холле. Засунув наушники в уши, он включил музыку, и знакомые металлические риффы «Godless Crown» немедленно обволокли его, отрезая от внешнего мира. Не глядя ни на родителей, ни на окружающую роскошь дома, он направился к широким дверям, ведущим в задний дворик. Летнее солнце уже заливало выложенный камнем дворик, согревая его, но Себастиан не обращал внимания на тепло. Он прошел сквозь аккуратно подстриженные кусты, мимо цветущих роз, которые, казалось, были слишком идеальными для этого места, и направился к небольшой, чуть запущенной аллее, где старые деревья раскидывали свои тени. Здесь, среди шума сухих листьев под ногами и грохота музыки в ушах, он чувствовал себя свободнее. В это же время в опустевшей столовой Бернард тяжело вздохнул, глядя на закрывшуюся за Себастианом дверь. Эми присела рядом с ним, положив руку на его предплечье. — Он совсем не меняется, — тихо произнесла она, ее голос был полон усталости. — Этот вечный протест. Бернард покачал головой. — Дело не в протесте, Эми. Дело в том, что он чувствует. И то, что я должен ему сказать… это сломает его. Или озлобит еще сильнее. — Но ты ведь не сможешь скрывать это вечно, Берни, — мягко напомнила она. — Он имеет право знать. — Имеет. И поэтому я должен быть осторожен. Я не хочу, чтобы она взяла над ним верх, — его голос понизился, в нем зазвучала горечь. —И теперь, когда она выходит… — Мы не допустим этого, — твердо сказала Эми, сжимая его руку. — У Себастиана есть мы. Есть ты. Это самое важное. Эми начала убирать посуду, складывая тарелку на тарелку, но тут её остановил Бернард. — Не надо. Дворецкий всё уберет. — с лаской молвил он. На втором этаже, в своей комнате с книжными полками, аккуратными шахматами под стеклом и витриной с коллекцией миниатюр, Эдвард Стекленбург сидел в кресле с кожаной обивкой, склонившись над роскошным изданием «Тактика и честь: военное мышление в эпоху Возрождения». На коленях лежала открытая книга — кожаный переплёт, золотое тиснение, марочные страницы. Из тех, что пахнут стариной и знаниями. Он медленно вёл пальцем по диаграмме расстановки войск, прикидывая в уме, как бы он сам распорядился таким фронтом. В кресле рядом лежал планшет с загруженной пошаговой стратегией — не просто игра, а симулятор, имитирующий сражения по мотивам исторических кампаний. Эдвард уже начал кампанию за северную династию, которая, по его задумке, должна была побороть восстание в горной провинции. Уилла-Глория обосновалась в большой, светлой гостиной, превращенной частично в детскую игровую. По телевизору шел любимый мультфильм — яркий, бессмысленный хоровод сказочных пони и сверкающих единорогов. Уилла сидела на полу, обняв своего потертого плюшевого мишку, но её взгляд был прикован не столько к экрану, сколько к отражению в большом, антикварном зеркале напротив. Она прищурилась, изучая собственное отражение. Попробовала улыбнуться так, чтобы её ямочки на щеках стали особенно заметными. Потом нахмурилась, изображая обиду, и тут же расслабила лицо, превращая его в самую невинную маску. Она повернула голову, чтобы увидеть, как свет играет в её пушистых волосах, а затем наклонила мишку, словно советуясь с ним. — Если хочешь, чтобы Эдди сделал по-твоему, нужно не кричать, а… — прошептала она мишке, прижав его к щеке. — Нужно быть очень, очень милой. И тогда он всё сделает. Потому что он меня любит. И папа с мамой тоже. И они никогда не скажут «нет», если ты улыбаешься правильно. Она кивнула сама себе в зеркале, затем перевела взгляд на телевизор, где пони радостно танцевали. Но в её глазах, сияющих детской непосредственностью, на мгновение промелькнуло что-то другое — острое, цепкое, оценивающее. Что-то, что было гораздо старше десяти лет и напоминало холодный, проницательный взгляд с одного из портретов в центральном холле. Это был не злой умысел, но инстинктивное понимание механики человеческих отношений, рычагов влияния, которые так легко приводились в действие одним лишь очарованием. К четырем часам дня солнце бросало длинные, золотистые тени по роскошной гостиной. Воздух здесь не охлаждался, а будто уплотнялся от нависшего напряжения. Себастиан сидел на плюшевом диване, угрюмо склонившись над альбомом для набросков. В его наушниках, едва слышно, рокотал привычный металл, создавая невидимую стену вокруг него. Неподалеку, на ковре, Уилла-Глория играла с набором миниатюрных фигурок, изображающих сцену чаепития. Ей было десять, и она уже прекрасно умела наблюдать. Уилла-Глория, до этого тихо игравшая с куклами в углу, незаметно подползла ближе. В ее глазах вспыхнул тот самый, острый, почти взрослый огонек, что уже мелькал в них утром. Она взглянула на рисунок, затем на сосредоточенное лицо Себастиана. На соседнем столике стоял стакан воды. С едва заметной, почти незаметной ухмылкой, которую она тут же стерла с лица, Уилла протянула руку и, случайно задев стакан, опрокинула его прямо на альбом. Вода растеклась по бумаге, размывая контуры, превращая мрачное искусство в расплывчатое чернильное пятно. Себастиан резко поднял голову, его глаза расширились от ужаса, а затем наполнились яростью. Он увидел лукавый блеск в глазах Уиллы, прежде чем она приняла «невинное» выражение лица. — Ты что натворила?! — взревел он, вскакивая на ноги. Голос его был полон такой боли и такой ярости, что Уилла инстинктивно вздрогнула, хотя быстро взяла себя в руки. — Ты… ты это нарочно! Он схватил смятый, мокрый альбом и со всей силы швырнул его в противоположную стену. Бумага шлепнулась с глухим звуком. В этот момент в гостиную вошел Эдвард. Он застыл на пороге, его безупречное лицо нахмурилось при виде мокрого пятна на ковре и разъяренного Себастиана, который, казалось, вот-вот взорвется. Уилла, едва заметно шмыгнув носом, тут же спряталась за его ногами. — Себастиан! — голос Эдварда был холоден и строг. — Что это значит?! Ты снова устраиваешь сцены? Ты напугал Уиллу! Перестань вести себя как ненормальный! Себастиан резко развернулся к брату, его ярость теперь нашла новую мишень. Он почти дымился. — Ненормальный?! — он сделал шаг вперед, его кулаки сжались. — Это ты у нас идеал?! Ты даже не видишь, что творится прямо у тебя под носом! Она это сделала специально! Она всегда… всегда умеет делать вид, что ничего не понимает! Ты слеп! Вы все слепы! Лицо Эдварда побледнело от оскорбления. Себастиан перешел черту, поставив под сомнение не только его идеальность, но и его проницательность. — Я слеп?! — голос Эдварда внезапно повысился, теряя привычную выдержку. В его глазах вспыхнуло что-то жесткое, почти жестокое. — По крайней мере, я не веду себя как невменяемый! Может быть, если бы ты хоть раз взял себя в руки, а не устраивал эти дикие выходки, кто-то поверил бы тебе! Ты не можешь контролировать даже себя, как ты собираешься… как ты собираешься быть кем-то значимым в этой семье?! Тебе ли вообще рассуждать о чем-то! Ты не достоин ни этого дома, ни имени, ни, тем более, титула графа! Ты только позоришь его! Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился Бернард. Его лицо было бледным, но глаза горели яростью, не той холодной, а обжигающей, вызванной отчаянием. Он, должно быть, услышал крики. — Что здесь происходит?! — прогремел его голос, заглушая последние слова Эдварда. — Прекратите это немедленно! Вы что, забыли, кто вы?! Вы братья! Вы кровь! Вы должны быть опорой друг другу, а не рвать глотки из-за каждой мелочи! Он сделал несколько шагов, его взгляд был прикован к Себастиану, а затем к Эдварду. В его голосе звучала не только ярость, но и глубокая, мучительная боль. — Это должно прекратиться! Я устал от этого! Устал от ваших вечных препирательств, от этой вражды! Вы должны научиться поддерживать друг друга! У вас никого нет, кроме нас! Никого! Это самое важное! А вы… вы ведете себя как чужие! Как враги! Себастиан отвернулся, сжимая кулаки. Эдвард сжал губы в тонкую линию, его безупречное лицо окаменело, но дрожащие руки выдавали его гнев. Уилла, все еще прячущаяся за Эдвардом, наблюдала за происходящим из-под прикрытых ресниц. На мгновение воцарилась тяжелая тишина, наполненная невысказанными обидами и ощущением безысходности, которое пронизывало этот дом до самых глубин. Бернард тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Его гнев был не против них, а против самой ситуации, против той невидимой силы, что разделяла его сыновей. В спальне граф и графиня Стекеленбург долго беседовали. — Берни, милый, ты уверен? — обеспокоенным голосом обратилась Эми. — Конечно уверен. Эммет хороший мальчик, умный, ответственный, он куда лучше подходит под титул графа. — Но он ведь не твой сын. Ты это знаешь. — Да знаю, и принял его. — твёрдо ответил Бернард — Себ и Эд вечно ссорятся из-за этого дрянного титула, а я не хочу, чтобы в моей семье вновь были интриги. Так пускай он не достанется никому из них. — А разве мальчики на Эммета не обозлятся? Я тоже не хочу никаких ссор, и чтобы весь гнев пошёл на него. Ещё решат, что я тебя навела на такие мысли. — Я понимаю. Но я им всё доступно объясню. Наследство останется между ними и Уиллой поровну, а титул… Эммет достойный юноша, он не будет им злоупотреблять. — А ты уверен? Всё же титул принадлежал твоей матери. Она же практически жизнь на него положила. Бернард грустно рассмеялся, и ответил с ядовитым сарказмом и раздражением. — Да, положила. И не одну даже. Все эти интриги, козни, жертвы, и сделки с совестью, всё это ради денег, титула, связей и славы. Словно это суть счастья, и её не волновало, а как нам от этого всего будет? Справедливости ради, это титул моего отчима, графа Штрауда, будет очень ироничная цикличность. От отчима к пасынку. Тем более твоему сыну, Эми. Представляешь как мама будет в гробу вертеться, зная куда пошло её великое наследие?! Эми отошла от мужа. Ей было непонятно, когда у него возникали такие вспышки раздражения. — Бернард, пожалуйста, не злись. Ты знаешь, когда ты такой, мне становится не по себе. Бернард сел в кресло и потёр пальцами глаза — Да, извини меня пожалуйста. Я просто уже устал. От всего этого. Эдвард хоть и хороший парень, но я боюсь, что с ним случится если ему дать этот титул. Он и так порой ведёт себя через чур гордо и надменно. А Себастьян… Он и так очень нестабильный мальчик, неуверенный в себе. Его мать вот-вот выйдет из тюрьмы и начнёт вить новые ниточки в нём. Опять эти игры, интриги в погоне за властью. Себ станет марионеткой, а остальные дети станут мишенями в этой погоне. Я уж лучше никому не оставлю титул, чем снова позволю снова этому случится! А что на счёт Уиллы? Она всё же нашла родная дочь. И на титул у неё больше прав, чем у Эммета. Я люблю его и хочу для него счастья, но всё же не стоит забывать, как это всё будет выглядеть. — Уилла? — ошарашенно спросил Бернард — Она ведь ещё совсем маленькая девочка, и будем честны, весьма капризная. Разве она будет готова к такой ноше? И я не хочу, чтобы вся эта грязь её захватила. — Я не в праве на тебя давить, милый. — спокойно сказала Эми — Решения за тобой. Я предлагаю варианты.

***

Дора сидела в гостиной своего дома. Ну как своего, дома Миллеров, к жизни в котором она уже давно смирилась и привыкла. Она курила сигарету одну за другой, сбрасывая пепел на рядом стоящую, на кофейном столе, пепельницу. Графина из хрустального бокала допивала красное сухое вино. На улице уже стемнело, и она знала, что должно произойти. И какой разговор её ждёт. Обе её дочери занимались своими делами, ещё не подозревая, как сегодняшний разговор повлияет на их дальнейшую жизнь. Ту раздался звонок в дверь, графиня не пошевелилась, нужно держаться с достоинством. Прислуга сразу пошла открывать дверь. — М-Мадам премьер-министр? — с волнением сказала юная горничная. — Где же хозяйка дома? — с наглым тоном молвила гостья. Дора встала, и подошла к выходу. Твёрдо отослав прислугу, она подошла к своей гостье. — Здраствуй, Рафаэлла. — сухо приговорила графиня. — Дорочка, как я радо тебя видеть! — приторно сказала Рафаэлла Лорин. За время её должности, она стала более высокомерной, всё позволяющей в своём поведении, особенно в адрес людей более низкого происхождения и должности. И с каждым годом своей должности гордость её становилась всё больше. Она была одета в бордовый костюм, специально под заказ, и на ней он выглядел великолепно. Её кудрявые каштановые волосы были выше плеч, покрытые лаком в элегантную причёску. Рафаэлла выглядела моложе своих 44 лет, что не добавляло ей скромности. Однако шрамы оставшиеся на её лице после одного инцидента всё ещё были видны, но мадам Лорин не любила, когда на них акцентировали внимание и всяческими способами пыталась их скрыть. Женщина поцеловала Дору в щеку, пытаясь скрыть, что учуяла запах. Неудачно. Графиня это заметила. Она и не стеснялась, и прекрасно знала, что от неё несёт табаком и вином. — Может чаю? — предложила Рафаэлла. — Уже поздно для кофе, а завтра важный деловые встречи, поэтому алкоголь я не пью. — Улыбка стала натянутой, но Дора увидела насмешку, ей было всё равно. Хоть это и премьер-министр, с властью и информацией в руках, она не позволит этой соплячке над ней насмехаться, или увидеть её реакцию. — Как будет угодно. — с холодной вежливостью ответила графиня. — Правдв мне казалось, что вино тебе нравится. Я часто видела тебя с ним на разных светских вечерах. Рафаэлла расхохоталась, но оставила выпад без ответа. — Мне, пожалуй, чёрный, без сахара и молока. — сказала она. Дора дала указание прислуге, и через мгновение две чашки горячего черного чая из дорого фарфорового сервиза стояло перед женщинами. — Чай крепковатый. — с кислым голосом сказала премьер-министр. — Но ты в такой час пришла не для обсуждения чая. — Да. Это верно. Где твои чудесные дочери? — В своих комнатах. Время позднее, и у них есть график. — Ах да. Дисциплина превыше всего. Помнишь про наш уговор? — с ядовитой усмешкой молвила Рафаэлла. — А как иначе? — сухо ответила Дора. — Ты о нём при каждой нашей встрече упоминаешь. — Верно. Как раз для того, чтобы не упоминать то, чего ты не желаешь, чтобы всплыло на общее обозрение. Ты, Дора, графиня, а я премьер-министр, практически вся власть в моих руках, но не титул, та я на него и не претендую, не имею права. Но вот у меня есть сын, совсем немного младше твоих дочерей. И я хочу, чтобы кто-то из них вышел за него, мне всё равно какая, вернее, мне всё равно какая из них получит титул, которая станет его женой. — Да, я помню все условия. Но я с ними ещё не говорила, мне кажется, что рано, та и сын твоё ещё не совершеннолетний. — Что верно, то верно, но лучше заранее всё устроить, и ты это прекрасно понимаешь, Дорочка. — Не называй меня «Дорочка», так меня называла мать, за ней и осталось это право. Рафаэлла только улыбнулась. — Ну что ты! Я ведь по-дружески так тебя называю, как будущую, потенциальную сваху. Не нужно быть такой ханжой, Дорочка. Я не в коем разе не хочу тебя обидеть. Мы не подруги — про себя молвила Дора, глядя на эту шрамированную стерву. Но она понимает, то, что стоит на кону, и видит Смотрящий, как ей этого не хочется. Чтобы кто-то из её девочек прошёл через то, что пришлось пройти ей. Но выбора нет. — Я всё устрою, и поговорю с девочками. — со вздохом сказала графиня Морроу. Она вернула свою фамилию после смерти супруга. Рафаэлла допила чай. — Рада иметь с тобой дело. Можешь не проводить, я сама найду выход. — Не дождавшись ответа она встала и отправилась прочь. Горечь встала поперек горла Доры.

***

Ночь накрыла особняк Стекеленбургов плотным, бархатным покрывалом. В доме царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким скрипом старых досок или тиканьем часов. Себастиан не спал. Ссора с Эдвардом и яростный крик отца отдавались эхом в его голове, не давая покоя, и эта тяжесть давила на грудь. Не в силах больше лежать, он тихонько поднялся с кровати. Босые ноги бесшумно ступали по ковру. Он прошел в коридор, где царил полумрак, следуя за своим беспокойством. Его шаги привели его на первый этаж, в центральный холл. Там было темно, но силуэты массивной мебели казались еще более угрожающими в ночной тишине. Взгляд Себастиана случайно скользнул по небольшой мусорной корзине, стоявшей недалеко от санузла. Среди прочего мусора виднелся скомканный лист бумаги. Непонятный порыв заставил его протянуть руку и выудить его. Что такого могло быть в этой газете, чтобы привлечь его внимание? Он замер на мгновение, прислушиваясь. Ни звука. Все спали. Осторожно разгладив смятый комок, Себастиан поднес его к тусклому свету из коридора. Его глаза пробежали по заголовкам. Не «Барон Тейлор», не «Леопардовое платье». Взгляд зацепился за небольшую заметку в углу, на которую днем он бы и не обратил внимания, но сейчас она казалась огромной. Под невзрачным заголовком «Известная преступница освобождена досрочно» мелькнуло имя, заставившее его сердце пропустить удар. И фотография, черно-белая. На неё была зрелая женщина с кудрявыми собранными волосами цвета соли с перцем. Он обратил внимание на глаза, прищур словно лисий. И он узнал её. Это его мать, Тиана Самойлова. Она выходит из тюрьмы! Мир вокруг Себастиана пошатнулся. Не просто холод ночного дома, а ледяной ужас осознания. Газета выпала из его онемевших пальцев и бесшумно опустилась на пол, снова смявшись. Он отшатнулся от корзины, словно она была отравлена. Ярость и горькое чувство предательства захлестнули его. Почему ему никто не сказал? Он в праве был знать! И никто даже не заикнулся! Он знал правду о матери, со слов отца, и тень её действий словно всегда его покрывала. Но она его мать! И он должен был узнать о таком важном событии! Они все лжецы! Он медленно побрел назад, вверх по лестнице, в свой «остров беспорядка», который теперь казался еще более одиноким убежищем. Сон окончательно покинул его. Ночь только начиналась.