ГЛАВА 2 «Глубокие корни»

      Себастиан не спал всю ночь. Сон будто сбежал, испугавшись того, что творилось у него в голове. Перед глазами по кругу всплывало одно и то же: лицо матери на газетной вырезке, её взгляд, слова об убийстве и тюремном сроке. В груди осела глухая тяжесть — злость, перемешанная с предательством. Он сжимал кулаки так, что сводило пальцы. Воздух в комнате казался плотным. Себастиан вдавил пальцы в виски, но гул в голове только усилился. Не в силах больше терпеть, он нащупал плеер. Тяжелые аккорды Ashes of Monarchs ворвались в наушники. Голос вокалиста, полный надрыва, выплеснул первые строчки «Blind Betrayal»:

«I built my walls on hollow ground /

with bricks of trust you broke. /

Now silence screams, a twisted sound, /

choking on every word you spoke. /

This crown of lies, it weighs me down, /

a poisoned inheritance I disown.»

      Он слушал, не отрываясь. Эти строки говорили за него. Музыка была единственным способом отгородиться от дома, полного лжи.       В какой-то момент он зарылся лицом в подушку. Хотелось кричать, но вырывалось лишь приглушенное дыхание. Часы тянулись в темноте, пока рассвет не застал его измученным — и странно спокойным. Усталость сменилась холодной решимостью.       Утро встретило особняк привычной тишиной. Пожилой дворецкий Тимур Норман бесшумно скользил по холлу. Возле санузла он подобрал с пола скомканный газетный лист и, не глядя, бросил его в корзину. На кухне уже пахло кофе. Тимур привычно наполнил любимую чашку Бернарда, ожидая обычного, ничем не примечательного дня.       Вскоре в столовую спустилась Эми. Волосы собраны небрежнее обычного, взгляд — потухший. Она села на своё место, задержав взгляд на пустом стуле Себастиана.       — Он ещё не выходил? — спросила она почти шёпотом, обращаясь скорее к пустоте, чем к дворецкому.       — Пока нет, миссис Стекеленбург, — спокойно ответил Тимур, подавая тарелку с фруктами. Эми коснулась пальцами лба. Вчерашний разговор с Бернардом не давал покоя. Всё, что они сделали «ради сына», внезапно показалось слишком дорогим.       В столовую вошёл Эдвард — как всегда собранный, волосок к волоску. Следом за ним появилась Уилла в нарядном коричневом платье. Они молча заняли свои места. Эдвард педантично поправил салфетку.       — Доброе утро, мама, — произнёс он ровным голосом, но в глазах мелькнуло раздражение, когда он взглянул на пустой стул брата.       Последним вошёл Бернард. Костюм сидел идеально, но лицо казалось застывшей маской. Они с Эми обменялись быстрыми взглядами — оба были на пределе. Пытаясь сохранить видимость спокойствия, Бернард налил себе кофе.       Он не успел сделать и глотка. Гулкие, тяжёлые шаги по кафелю заставили всех замереть. В арке столовой появился Себастиан. Лицо горело, взгляд был прикован к семье.       — Доброе утро, сын, — ровно произнёс Бернард.       — Ну что, отец? Не хочешь прочитать нам новости за завтраком? — голос Себастиана дрожал. — Или ты уже выбросил сегодняшнюю газету в мусор, как и вчерашнюю?       Бернард вздрогнул, едва не опрокинув чашку.       — Себастиан, что это за тон?       — Тон?! Серьёзно? Это единственное, что тебя волнует? Тебе нечего мне сказать?       — Хватит театральничать, — вмешался Эдвард. — Скажи, в чём дело, и перестань портить утро.       Уилла вжалась в стул, не сводя глаз с дуэли.       — Эдди, а тебе папа тоже не рассказывает новости? — Себастиан перевёл на него ядовитый взгляд. — Или для «гордости семьи» делают исключение? Спроси его. Спроси, когда моя мать вышла из тюрьмы и почему я узнал об этом из помойки.       — О чём он говорит? — Эдвард обернулся к отцу. Бернард молчал.       — Себастиан, успокойся. Я собирался тебе сказать…       — Ложь! — выкрикнул он. — Ты всегда всё «собираешься сказать»! Но говоришь только тогда, когда уже поздно!       — Себастиан! — Бернард поднялся из-за стола. — Это не разговор за завтраком.       — А когда, отец? Когда нужно? Когда всё уже снова разрушено? — он сделал шаг вперёд. — Она выходит. Она уже вышла. И ты даже не сказал мне. Почему? Потому что тебе стыдно за то, что она — моя мать? Или потому что я — её сын?       Бернард поник, опустив голову.       Эдвард не выдержал. Ярость и инстинктивное желание защитить отца заставили его взорваться. Он резко ударил ладонью по столу.       — Себастиан, о чём ты?! Ты правда считаешь, что выход из тюрьмы человека, сломавшего жизни десяткам людей, — повод для праздника? — голос Эдварда дрожал от напряжения. — Отец пытался оградить нас. В первую очередь — тебя! А ты только занят своими фантазиями о предательстве. Не даёшь себя защитить, а потом винишь всех вокруг!       — По твоему я беззащитен?! — выплюнул Себастиан. — О да, тебе виднее, «идеальный сыночек»! Гордость родителей, купающаяся в их любви!       — Заткнись! — крикнул Эдвард, теряя контроль. — Ты, вечно недовольный эгоист! Ты думаешь, мир крутится вокруг твоего настроения?! Из-за твоей мамаши я рос БЕЗ матери! Моя мама умерла из-за неё! И ты ещё смеешь что-то диктовать? Твоя мать — причина всего дерьма в этой семье!       Эми замерла. Её рука с вилкой медленно опустилась. Лицо стало мертвенно-белым. Годы заботы, попыток заменить обоим мальчикам мать и создать дом — всё обесценилось одной фразой.       Бернард сидел, вцепившись в ручку чашки. Костяшки побелели. Он смотрел в одну точку на столе, не замечая, как тёмная капля кофе упала на скатерть. Ещё одна. Напряжение, копившееся десятилетиями, требовало выхода.       — Хватит! — прозвучало глухо, как из туннеля. Пальцы сжались.— ХВАТИТ!       Фарфор сдался. Чашка лопнула в кулаке. Тёплая жидкость разлилась по пальцам, оставляя на белой ткани безобразный след. Острая щепка вошла в ладонь, но боль казалась далёкой.       — Вы... — голос Бернарда стал низким, почти неузнаваемым. — Вы даже не понимаете.       Он с силой упёр окровавленную руку в стол, оставив на скатерти алый мазок.       — Я годами… ГОДАМИ держал этот дом. Чтобы у вас было что-то большее, чем просто стены. Чтобы вы были семьёй!       Эдвард застыл. Фундамент его мира рухнул прямо сейчас. Себастиан стоял неподвижно, его маска гнева треснула, обнажив пустоту.       Эми вскочила. Стул с грохотом отлетел. Увидев кровь и осколки в ладони мужа, она потянулась к нему, но Бернард отшатнулся, как от раскалённого металла.       — Не надо.       Он посмотрел на руку, словно впервые её увидел. Плечи поникли.       — Пусть так, — тихо сказал он. — Может, теперь вы увидите настоящую цену.       Не проронив ни слова, Бернард развернулся и вышел. Хлопок двери кабинета эхом отозвался в столовой.       В тишине раздался короткий всхлип. Все взгляды обратились к Уилле. Девочка сжалась в комок, белые костяшки сжали мишку, а глаза были полны ужаса. Она переводила взгляд с кровавого пятна на пустой стул отца и снова тихо всхлипнула. Эми вскочила. Стул скрежетнул по плитке, но она уже обнимала Уиллу, заслоняя её от всего мира.       — Всё будет хорошо… — шептала она, хотя голос дрожал.       Уилла стискивала игрушку, а Себастиан натянул наушники и почти бегом выскочил из столовой, и вышел из дома едва не сбив Эммета стоявшего на пороге.       — Себ?.. — выдохнул тот, но сводный брат промчался мимо, не оглянувшись. Эммет замер, ощущая, как дом сгустился, словно перед грозой. Эдвард метался между Уиллой и Эми. Он протянул руку, но замер, когда встретил взгляд мачехи: в ней не было злости, только холодная пустота. Медленно он опустил руку и отступил. Эми снова склонилась к дочери, закрывая её собой.       — Что тут вообще произошло? — недоуменно спросил Эммет, заходя в столовую. Все разом обернулись, будто только заметили его.       Эдвард не ответил, мельком взглянул на сводного брата и вышел. Его спина казалась неестественно напряжённой. Эми, не глядя на Эммета, увела всхлипывающую Уиллу через боковую дверь. Она не пыталась объяснять — просто нужно было увести ребёнка.       Эммет остался один. На белой скатерти темнело пятно кофе. Ответа он не получил, и, возможно, не нужно было. То, что он видел, говорило само за себя. Как же не вовремя он решил навестить семью. Себастиан шел на автомате. Дом остался позади слишком быстро, будто его вычеркнули из памяти. Оглядываться не было смысла — всё уже случилось без него.

***

      Мысли сменялись рывками, как склеенные кадры: злое лицо отца, слова Эдварда. Всё сжималось внутри от понимания: они никогда не притворялись. Он здесь — лишний. Ошибка. Напоминание, от которого лучше бы избавиться. У воды было тихо. Река казалась слишком правильной, слишком спокойной, и эта безмятежность бесила. Каждый шаг по берегу отдавался глухим: «Уходи, уходи, уходи». «Им будет легче», — мысль резала как нож. Он портил всё: завтраки, настроение, саму идею семьи. Раз отец сорвался, а Эдвард это озвучил — значит, так и есть. Себастиан слишком долго закрывал на это глаза.       На старом причале он сел на край, уставившись в воду. Гнилые доски странно успокаивали — хоть что-то здесь было несовершенно. В голове крутился один вопрос: а если он никому не нужен? Не сын и не брат, а случайный человек в доме, где у каждого есть место. Кроме него.       Внутри росла тяжелая уверенность: возвращаться бессмысленно. Там уже заклеймили — слабый, неудобный, нестабильный. Себастиан стиснул зубы, борясь с кипящей смесью злости и стыда. Хотелось исчезнуть. Или убедить себя, что ему плевать. Но получалось только одно — сидеть и ждать, когда станет ещё хуже. По-другому не бывало. Бернард сидел в кабинете, не включая свет. Приоткрытое окно не давало облегчения. Он медленно опустился в кресло — каждое движение давалось с трудом.

***

      Рука пульсировала. Кровь стекала на край стола, впитываясь в белые листы. Бернард смотрел на пятна отстраненно, будто чужие. Боль пришла позже — тупая, терпимая. Но хуже была не она. В ушах всё ещё звучал голос Себастиана. Не слова — интонация. Обвиняющая, надломленная: «Ты всегда собираешься сказать». Бернард закрыл глаза. Да. Всегда. Он годами убеждал себя, что ещё не время, что так безопаснее. Но для кого? Только для него самого.       Потом всплыл Эдвард: его выкрик, вырвавшийся из глубины: «Я рос без матери». Одной фразой он обесценил всё, а Бернард снова ничего не сделал. Не остановил. Не защитил. Опоздал.       Он вспомнил, как Эми побледнела и замерла. Чёрт возьми… Он ведь догадывался, что так будет. И всё равно позволил.       Бернард упёрся лбом в сцепленные пальцы. Дом, который он пытался сохранить, трещал по швам. И виновато было не интригами, а его молчанием. Попытки всех контролировать и никого не ранить обернулись против него.       Бернард снова взглянул на правую руку. Фарфоровый осколок торчал из ладони, кровь вокруг подсыхала. Пульсирующая боль заглушала ментальный крик в ушах. Он осторожно вытащил осколок. От резкой боли стиснул зубы, но не поморщился. Каждая капля на ковре казалась заслуженной. Одной рукой он залил рану антисептиком — пена зашипела, как змеиный шепот. Затем туго перебинтовал ладонь.       В дверь постучали, осторожно, почти нерешительно.       — Господин Стекеленбург? — юношеский голос. — Можно войти?       — Эммет? Заходи, — Бернард выпрямился в кресле, пряча перебинтованную руку. — И зови просто по имени.       — Да, конечно… Извините, Бернард.       — Не «извините», а «извини», — с усталой улыбкой поправил он. — Не ожидал тебя. Разве не должен быть в студгородке?       — Должен, но решил навестить вас, пока есть время. Билеты назад на вечер… — Эммет замялся, переводя взгляд с бумаг на окно. — Что случилось? Все такие напряжённые…       — Извини, что тебе пришлось видеть ту сцену в столовой. День начался неудачно, — Бернард пытался звучать ровно. — Не волнуйся. Мы разберёмся. Но сейчас об этом говорить не стоит.       — Понимаю, — тихо ответил Эммет.       Бернард взглянул на юношу: неловкое переминание с ноги на ногу говорило больше слов. «Да видит Смотрящий, что нет», — горько подумал он.

***

      В комнате Эдварда царил безупречный порядок, теперь похожий на насмешку. Он сидел на краю кровати, уставившись в одну точку. В ушах всё ещё звенел собственный голос — слишком громкий, слишком поздний.       Он чувствовал себя преступником, чей тщательно выверенный шаг обернулся катастрофой. Сожаление жгло, но не касалось Себастиана — тот, как он убеждал себя, заслужил правду. Настоящий удар пришёлся по Эми.       Вспомнив её холодный взгляд, Эдвард вздрогнул. Хотелось пойти к ней, объяснить, что его слова о матери относились к бумажкам и прошлому, а не к ней. Рука коснулась дверной ручки — и остановилась. Страх перед воздвигнутой ею стеной оказался сильнее. Он не был готов увидеть этот взгляд снова. Не сейчас, когда гнев уже осыпался пеплом стыда.       Сидеть на месте он не мог. Эту тяжесть нужно было куда-то деть.       Эдвард вышел из комнаты и спустился в подвал. Среди холодного металла тренажёров он мог перестать быть «идеальным сыном». Выжать из себя боль, довести тело до износа — лишь бы заставить разум замолчать.

***

      Солнечный свет заливал детскую, но руки Эми, расчесывавшие кудри Уиллы, дрожали. Каждое движение гребня отзывалось в голове словами Эдварда: «Я рос без матери».       В груди жгла тяжёлая обида. Она понимала боль Эдварда, потерявшего Доротею, но не могла простить, как легко он обесценил годы её заботы. Доротея, первая жена Бернарда — молодая, знатная, с лёгким характером и безупречной красотой — осталась для Эдварда идеалом, который Эми никогда не сможет затмить. Он не принял её любовь и воздвиг из памяти о матери стену, через которую Эми так и не прошла.       И Себастиан… его вечная, искрящаяся обида. В погоне за правдой он разрушил их жизнь, не думая о том, кого заденет осколками. Для него Эми была лишь частью большой лжи Бернарда.       Гребень наткнулся на узелок, и Эми замерла. В тени ей почудился взгляд Санай — старой графини Оуэн-Штрауд, холодной и жестокой, разрушавшей судьбы Бернарда и Доры ради власти. Эти глубокие корни боли никуда не делись.       Уилла заерзала, пытаясь обернуться.       — Мам? — тонкий, тихий голос.       — Да, милая? — Эми заставила себя улыбнуться, но рука с гребнем замерла.       Девочка подняла огромные глаза, полные слёз.       — А папа... он поправится? Там было так много крови. И Эдвард… он был злой. Он больше не любит Себа?       Эми сглотнула. Опустившись на колени, она сжала маленькие ладошки дочери. В этой тревоге было больше правды, чем во всех оправданиях Бернарда.       — Папа поправится, Уилла. Это была просто случайность — осколок чашки. А братья… — Эми замялась, правда была слишком тяжела. — Они устали. Иногда взрослые говорят плохие вещи, когда им больно внутри. Но мы всё ещё семья. Уилла нахмурилась, прижимая к себе мишку.       — Если мы семья, почему все разбежались? — спросила она с детской прямотой.       Эми молча притянула дочь к себе, пряча лицо в её волосах.

***

      День тянулся мучительно. Перевалило за полдень.. Дора сидела в кресле, глядя в окно, но видела лишь призраков. В Элеаноре она видела Джеремайю: та же смуглая кожа и упрямые черты лица. Гнев давно угас. Она знала правду: Санай, её собственная мать, заплатила Тиане и её прихвостню, чтобы те подставили его. Молчание и ложные показания стоили дорого, но цена оправдалась — Джеремайю упекли на долгий срок, освободив место для «нужного» жениха.       Когда-то, мучимая совестью за отравление Коди, Дора искала спасения в церкви. Её муж был хамом, бабником, алкоголиком и ничтожеством. Он заслужил свою смерть, но самосуд не принес облегчения. Он лишь дал соплячке Лорин повод держать Дору за горло. «Коль корову подоили, молоко назад в вымя не впрыснешь», — горько усмехнулась она. Прошлого не вернуть. В той церкви она и встретила его. От бродячего музыканта не осталось и следа. Джеремайя нашел Смотрящего, и своими руками восстановил старый приход, став его священником, приютил диких животных и бесплатно всем желающим показывал зверушек. Они простили друг друга, но остались по разные стороны бездны: он — в свете искупления, она — в тени своих грехов.       Дора видела стойкость Санай в Элеаноре — это наследство передавалось по женской линии. В Габриэлле этого не было по понятным причинам. Габи не была ей родной, но Дора любила её как свою. Она убила отца этой девочки, а теперь должна отдать её в лапы семейства Рафаэллы? Нет, Габи слишком чистая.       «Раз я воспитала её такой, может, я не чудовище?» — мелькнула надежда.       За грехи матери придется платить Норе. Она сильная, она справится. Дора решила отложить разговор — до свадьбы еще пара лет, пока сын Рафаэллы не закончит учебу. Если, конечно, премьер-министр не решит окольцевать щенка в день его совершеннолетия. Дора отвела взгляд от сада. Она знала: глубокие корни этого дома уже не выкорчевать, они проросли сквозь поколения, питаясь ложью и кровью. И её дочерям суждено стать частью этой почвы.

***

      Себастиан не вернулся ни к обеду, ни позже — когда сумерки начали сгущаться над садом. Для него это было непривычно. Он мог хлопнуть дверью, уйти, остыть, но никогда — так надолго и без следа. Очертания сада превратились в черные тени, тянущиеся к самым окнам особняка. В доме зажгли свет, но он лишь подчеркивал пустоту коридоров. Бернард не находил себе места. Каждые пять минут он выходил на крыльцо, кутаясь в пальто и вглядываясь в туман, ползущий от реки. Его перебинтованная ладонь пульсировала в такт тревожному стуку сердца. У ворот мягко зашуршали шины — приехало такси, вызванное для Эммета еще днем. Юноша стоял в холле с рюкзаком на плече, глядя на поникшую мать.       — Эммет, тебе пора, иначе опоздаешь на поезд, — тихо сказала Эми.       Эммет перевел взгляд на Бернарда, который даже не обернулся, сверля глазами темноту.       — Я пойду искать его вместе с вами, — твердо произнес он, сбрасывая рюкзак.       — А как же билет? — Бернард наконец посмотрел на него. — Ты же потратился, Эммет.       — Пусть это будет самая большая цена, которую я заплатил в жизни, — Эммет решительно шагнул к выходу. — Поезд подождет. Себ — нет.       Бернард на мгновение замер, затем быстро спустился к воротам. Он переговорил с таксистом, расплатился за ложный вызов и, дождавшись, пока машина уедет, вернулся к семье. Пора было начинать.       Семья вышла в ночь. Тимур раздал всем фонари и порывался идти следом, но Бернард попросил его остаться — кто-то должен был приглядывать за домом.. Даже Уилла, наотрез отказавшаяся оставаться дома, крепко держала Эми за руку. Для десятилетней девочки это было странное, пугающее приключение: ночной сад, лучи фонарей, тревожные оклики. Она то и дело спотыкалась, во все глаза глядя в темноту, где, как ей казалось, прятались чудовища, одно из которых забрало её брата.       — Себастиан! — голос Бернарда, обычно властный, теперь звучал надломленно.       — Себ! Отзовись! — кричал Эммет, освещая кусты у самой кромки воды.       Эдвард пробирался сквозь густой кустарник у берега. С каждым выкриком в горле вставал горький ком. Гнев, заставивший его взорваться утром, исчез, оставив место ледяному ужасу. Несмотря на то что он был младше Себастиана на полгода, Эдвард всегда вел себя как старший. Статус будущего наследника и врожденная педантичность обязывали его отвечать за «правильность» их жизни. Он привык быть резким, порой жестоким в словах, но он никогда не был врагом.       «Если он что-то сделал с собой... если это из-за меня», — эта мысль пульсировала в висках. Сейчас Эдвард был готов променять всю свою гордость и правоту на один-единственный дерзкий ответ брата. В это время под раскидистым дубом Себастиан вжимался спиной в шершавую кору. Музыка в наушниках смолкла — телефон издал прощальный писк и окончательно сдох. Тишина обрушилась на него, как лавина, заставляя слышать каждый шорох в камышах и собственное прерывистое дыхание. Он всегда твердил, что хочет уединения, строил из сарказма неприступную стену, но сейчас, когда над рекой пополз туман, он понял: на самом деле он до ужаса боится быть один. Конец августа принес ночную прохладу, и сырость пробирала до костей, вытягивая остатки тепла.

***

      Ему было невыносимо возвращаться. Перед глазами всплывало лицо отца с окровавленной ладонью, ледяное презрение Эдварда и плач Уиллы. Себастиан чувствовал себя гнилой ветвью, которую родовое древо Стекеленбургов сбросило в грязь за ненадобностью. Он был уверен: его не ищут. О нем мечтают забыть, как о досадной ошибке.       Дрожа от сырости и вымотанный внутренней бурей, Себастиан сполз ниже, в самые корни дуба. Он ушел из дома еще утром в одной футболке, и теперь его кожа казалась пугающе бледной. Весь день на адреналине и ярости доконал его — организм сдался, как только на берег опустился холод.       Сознание помутилось, и он провалился в тяжелый, лихорадочный сон, не слыша, как по его следам уже бегут люди с фонарями.       — Сюда! Кажется, я его нашел! — крик Эммета разорвал ночную мглу.       Все бросились на голос, спотыкаясь о корни и путаясь в траве. Лучи фонарей сошлись в одной точке. Там, у самого подножия дуба, на пропитанной сыростью земле, лежал Себастиан. Эдвард оказался рядом первым. Плевать на испачканный костюм и манеры — он рухнул на колени и с отчаянной силой притянул брата к себе.       — Придурок... какой же ты придурок, — прерывисто шептал он. Он обнимал Себастиана так крепко, будто пытался закрыть его от холода и собственных утренних слов.       Себастиан вздрогнул. Сознание возвращалось рывками: ослепляющий свет, тяжелое дыхание над ухом и запах дорогого парфюма, смешанный с речным илом. На мгновение он замер, ошеломленный этой забытой близостью, но барьеры сработали сами собой.       — Боже, Эдвард... — прохрипел Себастиан, пытаясь оттолкнуть его окоченевшими руками. Голос был сорван. — Что за телячьи нежности? Ты мне сейчас ребра переломаешь.       Эдвард замер. Его плечи мелко дрогнули, а затем он резко, почти грубо оттолкнул брата.       — Заткнись, — бросил он, поспешно отворачиваясь. Он вытер лицо ладонью, чтобы никто не заметил влажного блеска в его глазах. — Мы тебя два часа по болотам ищем. Если бы ты замерз, отец бы из меня душу вытряс. Только ради него и пошел. Себастиан лишь горько усмехнулся. Его трясло, он едва стоял на ногах, но эта привычная колючесть брата была сейчас понятнее любой жалости. Эммет подошел ближе и молча протянул руку, помогая ему подняться.       Уилла подбежала и крепко вцепилась в холодную руку Себастиана, проверяя, настоящий ли он, не исчезнет ли снова. Эми стояла чуть поодаль, прижимая ладонь к губам; она видела, как дрожат плечи её сына, только что нашедшего пасынка. Бернард просто положил здоровую руку на плечо Себастиана. Он не произнес ни слова. Бинты на его ладони потемнели от грязи и тумана, но взгляд был полон такого облегчения, которое невозможно было сыграть.       Они медленно возвращались к дому. Эммет, придерживая Себастиана за плечо, понимал: он останется здесь как минимум до утра.       В холле их ждал Тимур с сухими полотенцами. Домашнее тепло после речной сырости казалось почти нереальным. Эми сразу увела Себастиана на кухню, распорядившись принести плед и горячий чай. Уилла пристроилась рядом на стуле, не сводя глаз с брата.       Напротив Себастиана сел Эдвард. Его лицо всё еще было испачкано в грязи, а дорогой пиджак безнадежно испорчен, но он впервые за долгое время искренне, открыто улыбался, глядя на живого и ворчащего Себа. Эммет, пытаясь разрядить обстановку, с энтузиазмом рассказывал о нелепых случаях в студгородке, активно жестикулируя. В этот вечер в особняке Стекеленбургов не было слышно ни криков, ни упреков. Семья просто была вместе, оглушенная случившимся и слишком уставшая для новых войн.       Бернард замер в дверях кухни. Его рука в грязных бинтах ныла, но он не спешил её перевязывать. Он смотрел на детей и Эми, наслаждаясь этим хрупким мгновением. Он знал: завтра Эммет уедет, а Себастиану придется столкнуться с правдой, которую уже не спрятать. Но это будет завтра. А сегодня в доме просто было тихо.