Часть 1

Кто я? Чертовски хороший вопрос. Мать давно пытается это выяснить — почему-то никогда не интересуясь у меня самого, видимо, полагая, что такие вопросы (от неё или от кого-либо другого) мне не понравятся — и, надо сказать, полагая совершенно правильно. И всё-таки всё, что она узнала и сможет узнать, — теория, а теория — вещь бесформенная и бессмысленная… С моего шестнадцатилетия прошло уже почти полгода, и мать, переставшая перечить мне еще года так два назад, когда мы оба неожиданно осознали, что наконец настал тот неотвратимый момент, когда я окончательно превзошёл её физически, теперь и вовсе старалась ко мне не приближаться, чувствуя медленно нарастающую опасность… Ненависть. В последнее время её стало до странности много… Она заполняет тело и постоянно просит покурить, она хочет свети меня с ума, и я не могу, да и не особо хочу сопротивляться, её… её очень много. Очень хочется… убить всех. Раньше оно проходило, а теперь не проходит долгие месяцы, и долгие месяцы они так старательно меня выводят… Почему?.. Закончиться ли это когда-нибудь? И что будет, если нет? Я не верю, что закончиться, я не чувствую этого; я не хочу это признавать, но это… пугающая сила. Для чего она у меня? Ещё чуть-чуть, и её во мне будет больше, чем меня самого, и я не знаю, что будет… Но, наверное, так и должно быть, верно? И чего я только боюсь?.. «Вымри», — зло шепчет внутренний голос случайному прохожему. «Вымрите», — шепчет он одноклассникам, и я слегка прикусываю руку, пытаясь сосредоточиться. «Вымри», — шепчет он матери. «Вымри, вымри, вымри». Я осторожно кручу в руке новый перочинный ножик, красиво поблескивающий на солнце. Закуриваю. Долго сижу, рассматривая его, пытаясь понять, что я должен делать. Я не хочу неприятностей. От осознания этого искусственного ограничения становится мерзко. Я люблю гулять ночью — это приносит странное чувство… свободы? Скорее, успокоения. Мне нравится, когда никого нет. Хотелось бы, чтобы так было всегда. Время на моих часах — без трёх минут два. Закуривая очередную сигарету, я неторопливо спускаюсь с крыши заброшенного клуба по разваливающимся подо мной ступенткам; огонёк перед моим лицом одиноко дрожит, выдавая меня, но я никогда никого не видел здесь в это время, да и едва ли мне можно дать меньше восемнадцати, разве что акне… Я очень не хочу думать. Выдыхаю дым и прислоняюсь виском к холодной бетонной стене, прикрывая глаза. Прислушиваюсь к этому месту. Тщетно пытаюсь успокоиться — мысли надоедливо лезут в сознание, и все, все до единой они твердят о ненависти. Рука едва уловимо дрожит. Неожиданно осознаю, что вот-вот заплачу от усталости. Скалюсь сам на себя, моргаю и иду дальше. Выхожу к дороге — мимо с рёвом проносятся несколько машин, и ненависть, словно её позвали, моментально возвращается; «Вымрите», — неосознанно произношу я одними губами и, нахмурившись, заворачиваю в переулок. За мной заворачивает чёрная тень. Я замираю — она тоже. Затягиваюсь в последний раз, выдыхаю и бросаю сигарету на асфальт — она потухает, и становится непривычно темно. Вздрагиваю за секунду до того, как чужие руки касаются моего тела. В голове что-то щёлкает. Со всей силы я бью ему по руке, кажется, ломая её, — на асфальт со звоном падает ножик, мужчина кричит от боли, и всё равно пытается дотянуться до моего кармана. Конечности начинает сводить от злости, я бью ему по лицу, он, теряя равновесие падает и судорожно начинает говорить о чём-то, но у меня в ушах звенит, я бью его по лицу ногой, и ещё, и ещё, на чёрной маске появляются кровавые разводы, он перестаёт рыпаться, видимо, потеряв сознание, я бью ещё и ещё, затем вдруг замечаю его ножик и с силой вонзаю его в сонную артерию. Я почти ничего уже не вижу, но чувствую что-то липкое и тёплое на руках. Ещё. Ещё. Я слышу, как нож с хлюпающим звуком входит и выходит из тела. «Я рад», — проскакивает в голове мысль. И я действительно улыбаюсь. Очень громко стучит сердце и непослушно дрожат руки, так что, кажется, я бью уже почти наугад. Мне кажется, я сейчас потеряю сознание. «Вымри, вымри, вымри», — стоит в голове, и я послушно бью, улыбаюсь, плачу, бью, бью, бью. Чьи-то грубые руки выводят меня из транса, я рывком оборачиваюсь, готовясь ударить и его, но мои руки ловко заламывают, и нож падает. Я кричу от злости, на меня снова накатывает, и я начинаю дёргаться, как бешенный зверь, в мёртвой хватке человека с очень неприятными руками. Я ору от отвращения. Что-то холодное касается моих запястьей, — лучше бы это было лезвие — и меня начинают тащить — я падаю на колени, тщетно пытаясь вырваться, и меня волокут по земле. Я ору, голос наконец не выдерживает, я давлюсь и кашляю, в горле появляется неприятный металлический привкус. Тело перестаёт слушаться. Я в последний раз дёргаюсь, ударяюсь обо что-то головой и чернота окончательно заволакивает сознание.

***

Очень сильно болит голова. Перед глазами плывёт, чуть-чуть подташнивает, кажется, что меня колотили несколько часов подряд. Я лежу на кровати — на незнакомой кровати в незнакомом месте. Приходит мысль, что стоило бы умереть. До безумия хочется курить. Я слышу, как поворачивается ключ, и в комнату кто-то входит; щурясь от яркого света, открываю глаза и вижу, что этот кто-то — лысый мужчина в форме. Очень хочется отвернуться, но сил решительно нет. — Доброе утро, — говорит он, и я морщусь от его громкого голоса. — Ты в изоляторе временного содержания. Пойдём в медкабинет, — он делает паузу, видимо, заметив, что мне не слишком хорошо, и немного смягчает голос: — Можешь идти? — Мм-м, — я сажусь на кровать, и… сердце очень нехорошо колотится. Передо мной крохотная комнатка, тошнотворно-белые стены, маленький закруглённый стол и скамейка. Небольшое окно почти у самого потолка закрыто ржавой решёткой. «Неправда», — крепче сжимаю кровать, царапая пальцы об острые пружины. Нервно выдыхаю и перевожу взгляд на полицейского. — Идём? Я моргаю и медленно поднимаюсь, сновло мне предстоит заново научиться ходить. Ноги неприятно побаливают. Полицейский медленно заводит мне руки за спину — я инстинктивно дёргаюсь, но сопротивляться сил нет — и пристёгивает наручники, затем открывает дверь, берёт меня за предплечье — я морщусь от отвращения — и выводит в коридор — светлый, такого же грязно-белого цвета, здесь неприятно пахнет металлом и людьми. Чуть покачиваясь и спотыкаясь, я послушно иду за ним, пытаясь найти хоть какие-то признаки того, что это сон. Мы заходим в медкабинет — небольшой и очень чистый, и несмотря на то, что я всегда терпеть не мог запах лекарств, здесь мне нравится больше, чем снаружи, — запах хотя бы отрезвляет. Милая девушка, на вид чуть младше тридцати, с длинной косой устало поднимает на меня глаза; полицейский отсёгивает наручники и встаёт у двери. — Иосиф Холин, да? Я чуть заметно киваю. — Раздевайся, нам надо тебя осмотреть. Давай-давай. Очень болит всё тело. Я медленно стягиваю с себя худи и джинсы — оказывается, я весь в синяках. Мне не нравится это тело. Я прикрываю глаза. — Снимай, снимай, — говорит медсестра, и я, морщась, оголяюсь. Чувствую, как её пальцы пробегаюся по моему телу, нарочно давя на больные места — Нормально не могли довести? — обращается она к полицейскому. Он усмехается. Я почему-то тоже. — Ладно. Ничего больше не болит? Медленно качаю головой. -Хорошо. Держи одежду, — она протягивает меня стопку серой одежды, и меня передёргивает. — Вымри, — едва слышно произношу я в унисон с внутренним голосом. — Что? — Ничего… — я беру из её рук одежду и так же медленно натягиваю её на себя, чувствуя, как тело начинает едва заметно дрожать то ли от страха, то ли от отвращения. Сглатываю ком в горле. — У вас есть… зеркало? — тихо произносит кто-то моим поломанным голосом. — Ну… Возьми его за руки, — обращается она к полицейскому, тот подходит и послушно скручивает меня. Девушка достаёт свой телефон, включает фронтальную камеру и показывает мне. С экрана новенького телефона на меня смотрит неприятный подросток чуть старше меня с самого, с только-только проступающей щетиной и толнотворно-прыщавой кожей. Грязные чёрные волосы измазаны в чужой запёкшейся крови. Тёмные покрасневшие глаза тускло поблёскивают. У левого виска красуется свежая красно-синяя гематома, на правой щеке — старый кругляшок от сигареты. «Уёбище», — резюмирует внутренний голос. — Уёбище, — шёпотом соглашаюсь с ним я. — Налюбовался? — девушка убирает телефон и кивает полицейскому — тот снова цепляет на меня наручники, и мы возвращаемся в камеру. Он оставляет меня, я медленно ложусь на кровать и закрываю глаза. От запаха железа и чистой одежды меня подташнивает. В голове постепенно всплывают вчерашние картинки… Я… его убил? Я помню, что это было приятно. Значит, он этого заслужил? Да, однозначно. Я вспоминаю жалкое взрослое тело, и мне становится мерзко. Да… да, зачем бы ему жить? Может… может, именно это мне и не нравится… Да, я, наверное, именно для этого и нужен, да ведь? Я нервно выдыхаю, сажусь, крепко вцепляюсь пальцами в плечи, зажмуриваюсь. Да, совершенно точно… Их надо… надо всех убить… Да, зачем бы им жить? Она… она возвращается… моя ненависть. Меня начинает трясти… Я… рад? Это до странности приятно — знать, зачем я нужен этому миру. Да, я… я всех убью. Я улыбаюсь. Я останусь один… И мне наконец-то будет хорошо. И будет новое человечество… такое же совершенное, как я. Такое же сильное. И мир станет совершенным. Этого ведь хочет… эволюция? Дверь открывается, я вздрагиваю и открываю глаза. В камеру заходит полицейский, а за ним — мужчина невысоко роста, лет, наверное, сорока, с лысиной, в потёртом сером пиджаке, маленьких прямоугольных очках и с чёрной папкой, на которой большими чёрными буквами написано моё имя. Мне почему-то очень хочется смеяться. — Здравствуй, Иосиф, — он садится на скамейку, и я, не задумываясь, забираюсь с ногами на кровать и сажусь, прислонившись спиной к стене, чтобы быть хоть сколько-нибудь подальше от него. Явно искуственная улыбка пропадает с его губ — видимо, он вспоминает дело. — Здрасьте, — сухо бросаю я. — Я твой адвокат, меня зовут Максим Кириллович. Давай начнём с твоих прав; во-первых, у тебя есть право на юридическую защиту на любой стадии дела. Ты можешь отказаться от ответа на вопросы, если не хочешь отвечать и не давать показания против себя. Так же у тебя есть право знать всё о своём деле, задавать вопросы о нём и быть информированным об обвинениях против тебя. Наши встречи конфиденциальны, здесь мы разрабатываем стратегию защиты. Хорошо? Я молчу. — Ладно, нам надо заполнить документы, — он вытаскивает из папки несколько листов и протягивает мне первый, — Это доверенность. Она позволяет мне выступать от твоего имени. Я нехотя пододвигаюсь чуть ближе, мужчина даёт мне ручку, и я вдруг понимаю, что уже успел соскучиться по острым предметам. Нервно кручу её пальцами… — Подпишешь? Пробежавшись взглядом по документу, вывожу внизу свою небрежную крупную подпись. — Хорошо. Это документ, подтверждающий конфиденциальность наших встреч, — он кладёт передо мной ещё один листок, и я неуверенно подписываю и его. — Спасибо, — Максим Кириллович убирает документы, протягивает мне следующую бумагу и поднимает на меня свои неприятные маленькие карие глаза. — Это версия следствия… Перестань на меня пялиться. Я скалюсь — взгляд невольно падает на ручку, которую он держит в пальцах… — Прочитай, пожалуйста. Моя рука дёргается от злости — полицейский в углу, видимо, заметив это, хмурится и делает шаг вперёд. Бросив на него взгляд, я отодвигаюсь от адвоката и начинаю читать. В целом, ничего нового. Убить бы их всех. Отдаю ему бумагу. — Расскажешь свою версию? — Она совпадает. Он приподнимает брови, и я отвожу взгляд, чтобы не ударить его. — Ты уверен? — Я уверен, — громко и нарочито раздельно повторяю я. — Не надо меня переспрашивать. — Ты хорошо помнишь, что произошло? Я моргаю. — Да. Максим Кириллович вздыхает. — Ладно. Смотри, сейчас тебе светит лет шесть минимум, но, насколько я понял, будет несложно доказать, что в этот момент, — он постучал костяшками по версии следствия, — ты был невменяем, и тогда тебя почти точно отправят в ПНД. — Нет, — бессознательно вырывается у меня. — Что? — Нет. Я не поеду в психушку. — Ты хочешь сидеть шесть лет? Я молчу, внимательно изучая его. — Короче. В любом случае, не ты это решаешь, твоя мать подписала согласие на медицинское вмешательство. Так что скоро у тебя будет ещё один разговор… Он поднимается со стула, и я со всей силы бью ему кулаком в лицо и даже успеваю — хуёвая реакция оказалась у моего полицейского. Очки ломаются и падают на пол, этот придурок стонет, из разбитого носа его струйкой течёт кровь. Я зверски скалюсь в мёртвой хватке, пока в изолятор заходит медсестра и, причитая, уводит несчастного — я откровенно улыбаюсь им вслед. Полицейскому хватает мозгов не комментировать ситуацию — он дожидается, пока все уйдут, затем осторожно отпускает меня и выходит сам. Я ужасно доволен. Слизываю чужую кровь с костяшек и вытираю их о покрывало. Ложусь на кровать, тщетно, пытаясь уснуть — очень не хочется думать о чем-либо. Приходит осознание того, что я понятия не имею, сколько сейчас времени, и меня это почему-то очень сильно пугает. Приносят обед, но меня тошнит уже от одного вида еды. Отказываюсь от него и ложусь обратно. Понимаю, что мне плохо, и вдруг даже понимаю, почему, — до безумия хочется курить. К вечеру заглядывает медсестра и спрашивает о моём самочувствии — я отвечаю, что «это не ваше дело»; она хочет меня осмотреть, но я скалюсь, и девушка быстро сдаётся. Мне говорят, что мать хочет со мной поговорить. Я, не задумываясь, отказываюсь. Засыпаю, кажется, уже на рассвете.