Часть 2

Утром лучше, конечно, не стало. По привычке тянусь в карман за пачкой и понимаю, что у меня не то что сигарет — даже самих карманов нет. Нервно выдыхаю, потирая руками лицо. Медсестра приносит мне щётку с пастой и вновь задаёт вопрос о моём состоянии, который я игнорирую, одаривая её только коротким предупреждающим взглядом — она, улавив мою мысль, хмурится и уходит. Нетвёрдо стою, оперевшись всем телом на грязную раковину, и тупо пялюсь на стену, как будто от этого на ней волшебным образом появиться зеркало. Моргаю и открываю воду. Паста невкусная, она горькая, и от неё ещё больше мутит. Закрываю глаза, дышу. Ничерта. Сплёвываю. Пытаюсь умыться. Наконец мой организм, видимо, невыдерживает, и я блюю какой-то очень жидкой желтоватой субстанцией, потому больше мне, собственно, нечем. «Уёбище», — отзывается внутренний голос. «Заткнись», — с досадой бросаю я. Однако становится получше, так что я даже выпиваю чай на завтрак — слава Богу, на сахар они решили не тратиться. Вошедший через десять минут полицейский застаёт меня за унылым изучением старенькой металлической чашки — на самом деле, я старательно пытался придумать, как нарисовать на ней хуй. — Вставай, у тебя разговор с психиатром. Я вздрагиваю и тут же стыжусь этого. — Нет. — В смысле — нет? Ты же понимаешь, что если ты не пойдёшь сам, мы тебя силой дотащим. Я пристально смотрю в его карие глаза: «Вымри, блять», — рычит дрожащий от злости внутренний голос. — Тащите, — не подумав, бросаю я. Полицейский приподнимает брови, тяжело вздыхает и через две минуты возвращается вместе со своим рослым напарником. Он надевает на меня наручники, и вдвоём они легко берут меня подруки и выводят из камеры; я почти не опираюсь на ставшие ватными ноги. Полицейские отпирают дверь, затем клетку внутри тускло освещённой комнаты и оставляют меня там — я сажусь на пол, сгибая ноги. Комната… приятнее, чем все, что я видел до этого в этом отделении, то есть, приятнее, чем моя камера и медпункт. Здесь хотя бы свет не режет глаза. Тут даже как будто чуть-чуть поспокойнее… В комнату заходит мужчина, я вздрагиваю и тут же вскакиваю — в глазах на секунду темнеет, и я скалюсь сам на себя, хватаясь за прутья. Мужчина… лет тридцати, не больше. В ёбанном белом халате. Сердце начинает неприятно стучать в висках… «Успокойся» «Убьёшь его… ты убьёшь его» «Успокойся, пожалуйста» Кажется, я стою, только потому что изо всей силы сжимаю толстую железную палку передо мной. Зажмуриваюсь и выдыхаю, пытаясь успокоиться, как будто готовлюсь к битве. Впрочем, так оно, кажется, и есть. Он ставит стул и садиться ровно напротив меня, в метре от клетки. Я готов разрезать ему горло прямо сейчас. Облизываюсь, представляя эту картину. — Здравствуй, меня зовут Павел Васильевич Наречкин, я психиатр. «Успокойся, сука, давай, пожалуйста, успокойся… Успокойся, блять!» Сердце дико колотиться от вспыхнувшей ненависти. Пристально смотрю ему в глаза, плотно сомкнув губы. — Здравствуй, — повторяет он с нарочитой дружеблюностью, как будто специально меня подначивая. Ещё минута. — Ты не хочешь со мной говорить? «Догадался, умник», — я не выдерживаю и усмехаюсь. — Что? — он ждёт, а затем вздыхает, явно не собираясь сдаваться. — Ладно. Ну, судя по тому, что после семи лет ничего нового на эту тему в твоей медкнижке не появлялось, ты давно такой неразговорчивый, правда? Я молчу. Трясёт. — Почему? Тебе нравится твой диагноз? «Нравится?..» «Не думай об этом, придурок!» — Твоя мама сказала, что ты убил её любимую кошку. Я хорошо помню этот небольшой чёрный трупик. Нервно улыбаюсь. — Это хорошее воспоминание? «Да, это хорошее воспоминание», — мысленно отвечаю я и тут же скалюсь, злясь на себя. — Вчерашний день — такое же хорошее воспоминание? Я начинаю неадекватно смеяться, вспоминая о своём предназначении. «Да, и когда я тебя прикончу, это будет такое же хорошее воспоминание» С каждой секундой меня тошнит от себя самого всё больше. Я не хочу ему отвечать. — Ты делаешь это ради… — Заткнись! — я кричу раньше, чем успеваю понять, что происходит. Точнее, кричит моя ненависть. В глазах пульсируют тёмные круги, и я, тяжело дыша, стою, держась за прутья, и мутными глазами пялюсь на него. Чувствую, как власть над моим телом медленно ускользает от меня. — Что… — Заткнись, я сказал! Блять, — со всей силы я бью кулаком о клетку и на мгновение замираю, ослеплённый болью, но через секунду сознание снова заволакивает слепая ненависть. — Я тебя убью… — тук-тук. тук-тук. тук-тук. — Убью, сука… — «Вымри, вымри, вымри…» — Успокойся, пожалуйста, — белое пятно поднимается, откуда-то слышится невыносимо спокойный мужской голос. Прислоняюсь висками к холодным прутьям, бессознательно протягиваю руку и, конечно, недостаю. Бьюсь всем тело о решётку, потому что не знаю, куда ещё деть этот раздирающую изнутри ужас. Больно, сука. Качаюсь, пытаюсь хоть немного сфокусировать взгляд. Бьюсь ещё раз, потому что не знаю, что ещё делать. — Вымри… — едва слышно выдавливаю я и кашляю. Мне не нравится — я чувствую себя больной собакой. Смотрю на это белое пятно и обещаю, клянусь самому себе жизнью в том, что убью его. Либо я уже просто ничего не слышу, либо он правда молча стоит и смотрит на меня; и от этой статичной картинкой становится ещё хуже — в висках адски пульсирует, перед глазами начинают прыгать блядские цветные пятнышки, меня выворачивает, и я наконец поддаюсь своему несчастному телу и медленно опускаюсь на пол. Белое пятно подходит ближе и садится, и я отвлекаюсь от своего состояния и скалюсь — его мне ещё не хватало… Психиатр встаёт, приоткрывает дверь, и я смутно слышу, как кто-то просит позвать медсестру. «Давай, держись, пожалуйста» Мне кажется, — ладно, на самом деле, я очень надеюсь на это — что я скоро умру. И от этой странной мысли я, придурок такой, начинаю плакать. Сдаваться не хочется не перед собой — я просто не хочу, чтобы они меня трогали. Входит ещё одно белое пятно — видимо, медсестра, ей открывают дверь в клетку… — Не трогай! — зло говорит кто-то. Я кашляю. Почему-то я твёрдо убеждён, что мир взорвётся, если они до меня дотронуться. Тяжело дыша, я поднимаю на неё неадекватные, мутные глаза. Донесите его до медпункта, пожалуйста, — говорит она, оборачиваясь, и я испугано отползаю чуть дальше. В клетку заходит полицейский, хватает меня за руки, застёгивает; кажется, в этот момент я выдавливаю из себя какой-то больной нечленораздельный стон. Он, видимо, хочет взять меня на руки — я вздрагиваю, еле-еле отползаю к углу, но он всё равно протягивает ко мне свои мерзкие руки… Мне кажется, где-то истерик маленький ребёнок. Я хочу умереть.

***

Открываю глаза — кажется, в медкабинете. Вдруг понимаю, что за последние два дня ужасно устал от этой сцены, досмерти хочется закурить и выпить, ну или просто сделать хоть сколько-нибудь легче и проще. Медленно сажусь на кушетку. — О, как ты себя чувствуешь? — оборачивается ко мне медсестра с улыбкой. Моргаю. Пытаюсь почувствовать тело. Левое плечо и бедро жутко болят, правой ладони холодно — опускаю голову и вижу, что запястье перебинтованно вместе, видимо, с холодным компрессом. — Нормально, — неприятный страх волной подкатывает к горлу, я хмурюсь. — Что вы мне кололи? — А? Ну, противорвотное и обезболивающее. Как же, сука, мерзко. Мне не нравится, когда моё тело трогают без разрешения, тем более не нравится когда его пытаютя изменить. Я морщусь и, прикусив губу и пристально следя за её реакцией, уточняю: — И всё? Медсестра на секунду замирает, не понимая, что меня так волнует, затем, подумав, явно честно отвечает: — Да, всё. Выдыхаю. Ну допустим, не седативное, не всякая хуйня для головы — уже хорошо. Кстати, мы поговорили с твоей матерью… — она запинается, снова поднимает на меня свои внимательные глаза. — В общем, если хочешь, у нас есть никотиновые пластыри. — А… — чёрт, она напомнила, как сильно хочется курить. Нервно облизываю губы. — Не надо. — Как скажешь. Ладно, если всё хорошо, тебя сейчас отведут в камеру, — она выглядывает, зовёт полицейских, и меня действительно уводят — иду, чуть прихрамывая на левую ногу. Я устал от этого места, устал от запаха бетонных стен и поржавевшего железа. Взгляд как-то случайно падает на мигающую красным камеру почти у самого потолка, и я усмехаюсь, понимаю, что теперь будет происходить, — ну, хотя бы говорить с ним больше, видимо, не придётся. Обед — суп с разварившейся вирмешелью и, наоборот, недоваренный рис с каким-то противным мясом — по-прежнему выглядит тошнотворно, но моё состояние уже настолько меня достало, что я нехотя проглатываю пару ложек риса и наедаюсь хлебом. Гадость. Под вечер приходит адвокат, говорит, что шансы на сценарий, который он мне описывал — с психушкой — большие, и меня начинает потряхивать; он уходит, и я долго сижу, обняв руками колени, и тупо пялюсь в стену, неровно дыша. Мне кажется, никогда раньше не было такой адской безысходности — ещё чуть-чуть, и она окончательно свёдет меня с ума. Темнеет, а я никак не могу выкинуть это из головы, я лежу и думаю, думаю об этом, представляю себе в деталях, и меня трясёт как ёбанного нарика, я хочу, блять, спать, я устал до ужаса, а эти страшные картинки продолжают без конца мелькать в моей больной голове… Малолетний идиот. Ложусь на спину, потирая глаза подушками запястьей. Подгибаю ноги. Ничерта. Не. Проходит. С досады бью больным кулаком по коленке и вою от боли. Вспоминаю про камеру, усмехаюсь и показываю ей средний палец, который от боли еле разгибается. Ненавижу всё это. Сука. Переворачиваюсь на здоровый бок, сворачиваются калачиком и зажмуриваюсь. Через два часа всё-таки, слава Богу, засыпаю. Тоскливое место, в котором очень сложно не замечать течение времени. Прошло, наверное, недели три? Лежу на кровати, рассматривая уже давно рассмотренный потолок. Ломка тихо ушла, оставив вместо себя тупую скребящуюся тоску в груди. Умереть было б лучше, ей-богу. Меня не будят с подъёмом и толком не укладывают спать, — наверное, потому что медсестра сказала им не дёргать меня лишний раз — и от этого время ещё больше смазывается, превращаясь в вязкую серую субстанцию. Время от времени заглядывает адвокат; чужой голос как-то отталкивает, я стараюсь прислушаться, но бессмысленные слова растекаются и ускользают, так что я тупо пялюсь на него пустыми глазами, изредка рассеяно кивая головой. Я не хочу про это слышать, я только научился не думать об этом всё время, я только научился нормально засыпать. А потом очередным утром я случайно уславливаю фразу «Завтра суд» в потоке остального бреда. Улавливаю, и она больно впивается в моё сознание. Улавливаю и опять, сука, никак не могу успокоиться. «Интересно, если у меня такое важное предназначение, то со мной же ничего не сделают, правда?» И всё равно мне до ужаса страшно. Долго сижу, рассматривая своё тело — кулак, с которого недавно сняли бинт, всё ещё синеват и неприятно побаливает, на левом плече и бедре уже чуть подзажившая тёмно-фиолетовая гематома, на ногах какие-то мелкие старые шрамы, на предплечьях — слабый след от потушенных сигарет. «Я не дам с тобой ничего сделать», — тихо обещает мне внутренний голос — и всё равно в нём отчётливо звучит эта больная неуверенность, это страшное осознание, что если они захотят — они сделают. Выдыхаю, сажусь, прислонившись плечом к стене, скрещиваю руки на груди и прикрываю глаза.

***

В ушах звенит, я моргаю, сидя в клетке и пытаясь сфокусироваться на происходящем. Много людей. Справа на меня пристально смотрит мать, время от времени я касаюсь её взглядом и скалюсь, рядом с ней сидит психиатр, от одного вида которого меня начинает трясти; слышу знакомый голос адвоката, но не могу разобрать, что они обсуждают. Люди поочерёдно встают, что-то говорят, садятся. Мне страшно, я сижу на потёртой скамейке, на которой, наверное, сидели уже тысячи таких же напуганных идиотов, и пустым взглядом пялюсь на свои руки. Что-то говорит судья — полная некрасивая женщина лет пятидесяти. Включают проектор и на большой старенький экран выводят, видимо, запись с камеры — я усмехаюсь. Смотреть на себя со стороны всегда очень занятно. Вот, тонкая чёрная фигура с мигающей сигаретой в руке — я неосознанно касаюсь пальцами потрескавшихся губ — вот, к ней подходит вторая, покрупнее… Дальше… красиво. Я улыбаюсь, смотря на это маленькое безумное существо. Запись выключают, я потираю руками лицо. — …вы слышите меня? — вклинивается в шум в голове чуть взволнованный голос судьи; я поднимаю на неё глаза. — Как вас зовут? — Вы же… знаете… — рассеяно проговариваю я. — Отвечайте, пожалуйста. Ну чего так плохо-то, ну… «Сосредоточься» «Давай, пожалуйста, сосредоточься!» — Иосиф Холин меня зовут, — негромко отвечаю я. — Сколько вам лет? — Шестнадцать. «Просто отвечай» «Не думай ни о чём, пожалуйста, только не думай ни о чём» — Где вы живёте и с кем? Перебирая в голове случайные названия и числа, собираю адрес, и в голове от этого тут же всплывает дом… квартира… моя комната… «Вот не сейчас, ей-богу» — Где вы учитесь? Называю школу. Господи, она как будто в другой жизни была… Вспоминаю одноклассников и думаю, что жизни они заслуживают жизни ещё меньше, чем тот неудавшийся воришка. — Хорошо, — она берёт ручку, кладёт перед собой лист и внимательно смотрит на меня. — Хорошо, можете рассказать о том дне? Меня передёргивает. Я вообще не хочу с ней говорить. Я вообще ни с кем не хочу говорить. Сглатываю ком. Медленно качаю головой. — Почему? «Потому что, блять» Нервно выдыхаю. — Я не хочу, — поднимаю на неё глаза, скалюсь. — Вообще ничего не хотите говорить о преступлении? Качаю головой. — Ладно… Как вы себя чувствуете? Я вскакиваю от злости. Ненавижу, блять, как же я ненавижу этот блядский вопрос. — Какая… — я выдыхаю, — какая, к чёрту, разница, а? — Ответьте на вопрос, пожалуйста. — Нет… — «Давай, спокойнее, хватит нам проблем» — нет, не хочу. — И про ваше психическое состояние тоже нам ничего не хотите рассказывать? Нет, не хочу. Нет у меня никого психического состояния. — Есть друзья у вас? — Нет. — А были когда-нибудь? Я хмурюсь и на секунду задумываюсь. — Не было. — Спрашивать про лечение тоже, как я полагаю, бесполезно? — Правильно полагаете, — усмехаюсь я. Зажмуриваюсь, пытаясь прийти в себя. Встаёт психиатр и уверенным серьёзный голосом начинает что-то говорить, затем передает судье бумаги; меня безжалостно трясёт. — Подсудимый, с вами всё в порядке? «Нет… Нет, пожалуйста, хватит…» — Да, — с трудом выдавливают я из себя. Потом что-то говорит адвокат… Мать… Она плачет, и меня ещё больше это выбешивает… Оборачивается на меня… Затем смотрит на судью и тихо начинает ему что-то рассказывать… Стоп, она… она говорит об отце?.. — Иосиф… У его отца был подтверждённый арл… Жуткий человек… Почему она мне этого никогда не говорила?.. — Он воспитывал ребёнка? — Нет, я сбежала почти сразу после его рождения… — она сглотнула, взгляд у неё был напуганный. Впрочем, я, наверное, никогда и не спрашивал? — Есть у вас какие-нибудь подтверждения? — Нет. — И на что вы расчитывали? — Я… — в глазах её мелькают воспоминания, она стоит, словно в трансе, вспоминая события шестнадцатилетней давности… Интересно, а эти страшные шрамы по всему её телу, они тоже… оттуда? — Да, ни на что. Это я, получается, таким же стану, когда вырасту? Я, получается, не один? А у него… тоже есть предназначение? — Ладно, нам всё понятно, — она встаёт, кажется, готовясь зачитать приговор; я вцепляюсь пальцами в плечо, пытаясь успокоиться. — Суд, рассмотрев дело по обвинению Холина Иосифа Владиславоча в статье 108 УК РФ — убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны… — в ушах адски звенит, тут душно, тут страшно, я не хочу… — выслушав представителя обвинения, защитника, выслушав показания свидетелей и следуя протоколу судебного заседания, а также основываясь на результатах психиатрической экспертизы, — я вздрагиваю, — пришел к следующему. Установлено, что… — ну давай, расскажи это всем ещё раз, — …на основании заключения Наречкина Павла Васильевича, суд установил, что Холин Иосиф Владиславович страдает от расстройства поевдения, что препятствует ему адекватно воспринимать окружающую действительность и контролировать свое поведение, — на секунду я вдруг верю, что неадекватный, а, может, что это просто сон; я моргаю, но плывущая перед глазами клетка никуда не девается, эти ублюдки, пялящиеся на меня, продолжают пялиться; я подгибаю ноги и обнимаю колени. «Нет, это неправда» — Суд также учитывает, что Холин Иосиф Владиславович нуждается в лечении и психотерапевтической поддержке, — меня, блять, колотит, — что может быть обеспечено в специализированном учреждении. На основании изложенного, суд приговаривает: Направить Холина Иосифа Владиславовича на принудительное лечение в психоневрологический диспансер… Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Я хочу умереть. Я очень хочу умереть. Блять, это не правда. Это не может быть правдой. «Не плачь, придурок» Пожалуйста, хватит. Пожалуйста, хватит! Стук молотка эхом раздаётся в зале. — Пошли, — откуда-то издалека доносится приглушенное звяканье ключей и чей-то грубоватый голос. — Вставай, ну. Я не хочу открывать глаза. Надо успокоиться. Я их всех по очереди зарежу, только сначала надо успокоиться. Хотя кому я, блять, вру — мне страшно до смерти. Застёгивают наручники, берут за плечи, волокут по коридору. Темнота, темнота, темнота. Почти сразу заходит медсестра, спрашивает, как я, а я просто сижу и тупо смотрю на неё пустыми глазами. Такое ощущение, что все внутренности перемололи, что в труху покрошили рёбра и раздавили сердце, оставив на их месте кровавое мессиво. Впрочем, лучше бы так и было. Смотрю на неё и моргаю. Она вздыхает. — Давай тебя сейчас отвезём, а то мы сошлись на том, что не хотим тебя с этим приговором ночью оставлять наедине, хорошо? — да, давайте сядем в машину и разобьёмя по дороге, пожалуйста. — Давай, раздевайся, надо ещё раз всё записать. Послушно стягиваю с себя одежду, уже почти не соображая, что происходит. Она в очередной раз пробегается по моему мерзкому телу, записавая каждую царапину, затем улыбается мне, уходит и возвращается с моей одеждой — я… да, надо сказать, я очень рад её видеть. Даже несмотря на то, что оттуда, конечно, вытащены все верёвки, и потому она немного спадает с похудевшего меня и смотрится ещё более глупо… Я едва заметно улыбаюсь, поглаживая старую кофту. — Пойдём? В наручниках мы выходим из здания — боже, я впервые за месяц на улице… Здесь похолодало, опали листья, дует ветер, здесь не душно и даже почти не страшно… Хорошо. «Ты вернёшься… Да, ты ещё не раз выйдешь — о-бе-ща-ю», — меня корёжит от этой сквощящей неуверенности. Заводят в большой бронированный фургон, в заднюю дверцу — там такая небольшая комната, сделаны скамейки, тонированные окна — за мной заходят двое полицейских и медсестра — краем глаза я замечаю, как она перекидывается парой слов с психиатром, и тот садиться в переднюю часть, отделённую перегородкой почти до самого потолка — видимо, так, чтобы можно было слышать друг друга. Мы трогаемся. Я закрываю лицо руками, вслушиваясь в монотонный стук колёс. Сколько мы едем? Часа, наверное, два, если не больше. За тонированными окнами темнеет, сердце бьётся всё чаще и безобразнее. Вижу высокий кирпичный забор, медленно поднимается шлагбаум, я, покачиваясь, встаю, желая посмотреть в окно. — Сиди, сиди, — говорит мне один из полицейских и резко усаживает меня обратно, дёргая за плечо. — Куда, в приёмное? — спрашивает впереди водитель. — Нет, незачем, у нас уже всё есть, — отвечает ему психиатр; глотая ртом душный воздух, я царапаю лицо наручниками. От них сильно пахнет металлом, и меня ужасно мутит от этого запаха. — Рули к третьему, у них только в нём места есть, вон оно. «Почему… вы могли бы… могли бы отвести меня в морг… зачем…» Фургон останавливается, — я ударяюсь головой о стену — они открывают дверь, заламывают мои руки сзади и выводят. Перед нами небольшой синий кирпичный домик — я дрожу, ноги у меня ватные, и меня чуть ли не несут внутрь. Из двери без ручки в прихожую выходит очень полная немолодая женщина в темно-красной форме и, кивая психиатру, берёт бумаги у него из рук, садится за белый пластиковый стол, достаёт ручку. — Здравствуй, — она улыбается мне, и я скалюсь; на её потёртом жёлтом бейджике значится: «Елена Викторовна Валинова — воспитатель» Некоторое время она изучает меня, явно побаиваясь, затем переводит взгляд на психиатра. — Ну, я ж не виноват, что у вас в пятнадцатом месте нет, мы в другую не поедем, это оформлять всё заново надо, — с просачивающейся раздражительостью отвечает он на её немой вопрос. — Ладно, ладно. У него с собой только эта одежда, да? — Да. — М-м-м, — протягивает она, кладёт перед собой лист с надписью «Перепись вещей» и крупным косым почерком быстро записывает туда мою одежду. Я заламываю запястья. — Ладно, пойдём. Снимайте наручники. Полицейские синхронно поворачиваются на психиатра, явно ей не доверяя. Женщина закатывает глаза. — Хорошо, если хотите, можете его так до бокса довести. Разувайся, — ставит передо мной тапочки, и я нехотя их одеваю. Она достаёт из кармана то, что должно было быть ручкой, вставляет в шестиугольную дырку в двери и открывает её — мы входим в чистое, белое отделение. «Нет… Нет, хватит» Я замираю, дрожа. Нет. Нет, я не пойду. У меня голова кружится. Нет. Нет, нет, нет. — Ты чего? Страха во мне больше, чем ненависти, и мне это очень не нравится. Я не отвечаю. — Пойдём, — я не двигаюсь, и полицейские вдвоём берут меня под руки; воспитательница отпирает белую дверь с непрозрачным и очень толстным стеклом, меня куда-то заталкивают, ловко растёгивают наручники и моментально захлопывают дверь — я толкаю её, когда она уже заперта. Закрываю рот рукой, падаю на колени. Ударяю трясущейся рукой по двери. Нет. Нет. Нет. Я вскакиваю и бью дверь ещё раз, и ещё, и ещё, пока боль в итак не до конца зажившем кулаке не становится невыносимой. У меня плывёт перед глазами. Тяжело дышу, прислонившись виском к холодной двери. — Ты… ты чего? — я вздрагиваю и резко поворачиваюсь на голос. На ближайшей ко мне кровати сидит, скрестив ноги, худощавый подросток с каре сальных русых волос, спадающих на острые плечи; оба его предплечья забинтованы, небольшие болотные глаза встревоженно смотрят на меня с высоты его кровати. — Не трогай меня… — я хмурюсь, встаю, оступаюсь, сажусь на кровать, потираю лицо руками, кашляю. Нервно осматриваюсь вокруг — маленькая комнатка со светло-жёлтыми стенами, здесь две уже немного потёртые кровати, рядом с ними две пластмасовые тумбочки на колёсиках, напротив двери большое окно, заклееное снаружи. На месте ручек у него такая же шестиугольная дырка, как у дверей… Солнце окончательно садится, на улице включаются жёлто-оранжевые фонари, отделение затихает. Я сижу на кровати, рассматривая выдвижной ящик у тумбочки уже, наверное, несколько часов. Удивительное чувство — либо действовать, либо будет очень, очень плохо. Я умру, если будет надо, но отомстить им хочется куда больше. Кажется, сейчас глухая ночь. Из угла своим красным глазом на меня смотрит камера — но я ставлю жизнь на безалаберность здешних охранников. Бесшумно выдыхаю, руки едва ощущаются от страха. Выдвигаю ящик и с тихим хрустом ломаю его — сломанный пластик режет пальцы, на свету видна струйка бордовой крови. Недолго провозившись, отламываю кусок, который, кажется, должен подойти; затем медленно забираюсь на подоконник, сую его в дырку для ручки и, затаив дыхание, осторожно поворачиваю. Нет. Ещё кусочек — поворачиваю их вместе. Давай… Раздаётся характерный щелчок, и окно открывается. Дальше решётка, но я легко протиснусь через неё. Улыбаюсь, оставляю кусочки на тубочке, уже было делаю шаг… — Можно мне с тобой? — раздаётся шёпот моего нерадивого соседа. Я вздрагиваю от неожиданности и едва слышно ругаюсь — достал, ей-богу. Некоторое время смотрю на него, потом решаю, что всё равно я его не остановлю, если он реально захочет, и неуверенно киваю. Мы по очереди осторожно вылезаем, спрыгиваем на улицу в блядские колючие кусты, тихо идём к забору — он, благо, близко. Какой-то придурок посадил рядом с ним дерево, и я ловко забираюсь на него (правда, шипя от боли в кулаке и расцарапав себе всё остальное), перелезаю через острый забор, конечно, задевая его рукой, и неуклюже падаю на землю с другой стороны. Морщась от боли, поднимаюсь на ноги, улыбаясь, как идиот. Сосед так же неуклюже падает сзади, явно сильно ударяясь бедром об асфальт; потирая его, он встаёт и подходит ко мне. — Что ты хочешь? Иди по своим делам, — говорю ему я, осматриваясь вокруг, пытаясь понять, куда меня привезли. — Можно с тобой? Устало выдыхаю. — Ну пошли пока, что я с тобой сделаю-то, — у меня, что забавно, слишком хорошее настроение, чтобы силой затыкать этого назойливого парня. Не спеша мы двигаемся вперёд — Боже, как же я радуюсь, увидев круглосуточный магазин, в котором, конечно, обязаны быть сигареты. Продавец, видимо, шастается где-то в зале, так что я ловко стаскиваю с полки над кассой пачку и, счастливый, выхожу из магазина, наконец-то закуривая. Господи, как же спокойно… Я накидываю на голову капюшон, и мы молча двигаемся по пустынной тёмной улице — надо бы найти метро, что ли… Точнее, для начала надо просто уйти как можно дальше, потому что небо уже начало светлеть. Мы идём, наверное, уже час, я умудряюсь выкурить четыре сигареты подряд, меня сильно мутит, и, останавливаясь и пытаясь прийти в себя, я наконец замечаю впереди метро, причём, кажется, уже открывшееся. Подхожу ближе и мутными глазами долго пялюсь на карту, пытаясь заставить себя соображать. Далеко, но автобусами, кажется, реально. В итоге зайцами добираемся до другого конца города и выходим у моего дома, уже когда солнце стоит достаточно высоко. Уставшие, с трудом плетёмся по лестнице, наконец оказываемся у входа в мою квартиру, и я достаю ключ из-под коврика — я слишком хорошо себя знаю, чтобы не положить его туда. Шёпотом приказываю соседу ждать меня, бесшумно отпираю дверь и захожу внутрь — если я правильно расчитал время, мать должна ещё спать. Пробираюсь в свою комнату, переобуваюсь наконец в нормальные кроссовки, беру любимый серый рюкзак, кладу туда первую попавшуюся футболку и штаны, кошелёк, достаю все заначки денег и сигарет, бросаю прощальный взгляд на телефон и паспорт — по первому можно отследить, а второй мне просто не нравится — и так же тихо выхожу, запираю дверь, кладу ключ в карман, и мы снова выходим на улицу. В ближайшем магазине покупаю себе случайный дешёвый телефон, и уже на метро мы добираемся до вокзала. «Сосредоточься» Пугающе громко стучат поезда, и в такт им начинает стучать моё идиотское сердце. Я смотрю на них, и в голову лезет такое простое и навязчивое решение… «Всё же хорошо?» Да… Наверное. — Слушай, — впервые за несколько часов подаёт голос парень с бинтами. — Ну? — У меня там, — он кивает на название населённого пункта на стенде с расписанием, — старая заброшенная квартира моей умершей бабушки. Я хмурюсь. В целом, неплохо. — Ладно. Покупаю два билета, — раз уж он оказался полезен, можно и двести рублей на него потратить, хотя и жалко, конечно — мы садимся, я снова закуриваю — до сих пор не могу нарадоваться долгожданному доступу к моим сигаретам. — Это… а как тебя зовут? Выдыхаю. Говорить не хочется. — Иосиф. — Меня Паша, — он слабо улыбается. — Мне похуй, — хрипло отвечаю я. Приходит электричка, я сажусь, обнимаю руками рюкзак и пустым взглядом пялюсь в замелькавшие картинки за окном. — Слушай, — поворачиваюсь я к Паше, поняв, что в моей голове кое-что не сходится, — а зачем ты сбежал-то? — А?.. — он смотрит на меня своими напуганными зелёными глазами, и меня это очень забавляет. — Я… хотел завершить начатое. — И почему не завершил? — Подумал… — этот мальчик краснеет и потирает рукой свою небритую щёку, — подумал, что могу быть полезным. — Ну да, квартира действительно чуть конструктивнее крыши, — усмехаюсь я и снова поворачиваюсь к окну. Он мне не нравится — он жалкий до тошноты, да ещё и, судя по рукам, очень неудачливый. Что ж, если сам не справится, надо бы его прикончить… Рассматриваю его краем глаза — этот идиот смущается и отводит взгляд. Ладно, он, наверное, работать может и всё-такое… Я соскучился по этому миру, пока сидел в клетке: людей я не люблю, а вот сам мир — безумно. Я был бы невероятно счастлив, живя в нём один. Ловлю себя на мысли, что хочу вернуться домой, и тут же хмурюсь — она мне не нравится. Я не должен быть привязан к этому месту, что в нём такого хорошего? Если так надо для моей миссии — значит, так надо, и нехуй тут ныть. Один я еду неизвестно куда с небольшими деньгами, парой пачек сигарет и совершенно чистым телефоном. Я… я не чувствую себя человеком. Ненависть постепенно просыпается во мне, и я без колебаний отдаю ей своё тело. Я — оружие в руках эволюции. И никем больше никогда не был и никогда не буду.