Вставная глава. О школе, матери, курении и пр. - за два дня до основных событий

Про таких детей ещё обычно говорят, что из них вырастут психопаты. Почему-то так получилось, что я очень хорошо помню своё детство, — помню, например, что мы почти всегда гуляли на пустых площадках (не помню, правда, почему, но догадываюсь), помню бесконечное количество сменяющих друг друга врачей и такое же бесконечное количество криков и слёз. Помню, я долго не мог понять, почему мать ревёт каждый вечер. Помню, как меня это злило. Помню её любимую чёрную кошку — звали её, кажется, Мирой? — и помню, что она очень меня бесила уже хотя бы потому, что я был уверен, что её любят больше. Хорошо помню день, когда я пошёл в школу, и помню, что мне там не нравилось, — сначала казалось, что после первой неудачной попытки «подружиться» от меня более-менее все отставали, потом эти идиоты то ли повзрослели, то ли им просто стало скучно, и где-то к середине года все вдруг вспомнили, что вот, видите ли, есть у них в классе такой мальчик, до которого обязательно, блять, надо доебаться. Хорошо помню первого одноклассника, которому от меня досталось — такой весёлый светлый мальчик с очень злой матерью — и досталось-то ему, прямо скажем, несильно. Не знаю, кто и когда научил меня желать всем смерти, но тогда я это почему-то уже умел, и это не понравилось никому. Белобрысый после этого то ли обиделся, то ли испугался и не трогал меня ещё недели две. Потом появился ещё один, новенький, толстый и тупой, который почему-то считал меня очень смешным — и вот он уже остался со сломанной рукой. Весь класс после этого месяц ходил пришибленный. Мать заебалась ходить в школу. Я очень хорошо помню это чувство — странное осознание того, что все от тебя устали. Было, кажется, ещё несколько таких случаев — то ли мелкие драки, то ли мои очередные истерики, то ли ещё какие-то пожелания смерти — и в какой-то момент, уже в мае, когда мать в очередной раз вернулась со школы, я вдруг понял, что что-то не так. Мать плакала не как обычно. И не говорила, что происходит — она вообще редко мне что-то объясняла. Тянущее, отвратительное чувство. Через три недели этого ада мне под руку попалась блядская кошка. После этого случился мой последний разговор с врачом — я уже, слава Богу, был достаточно крупный и злой, а моя мать — слишком слабовольной, чтобы это прекратить. Первый месяц второго класса я проучился в… школе для сумасшедших, как она там называется? И, наверное, это самое яркое детское воспоминание после истории с кошкой. Самое забавное, что от тебя даже отстать не могут, потому что они, блять, не умеют бояться, ёбанные овощи. Первую неделю я их опасался, потом от страха осталась только слепое отвращение — и вот где-то в это же время до меня, мелкого идиота, начало наконец доходить, что вообще происходит и какого чёрта я здесь оказался. Когда впервые осознаёшь это, становится, на самом деле, очень страшно. Когда в сознании складывается пазл из старых воспоминаний, становится ещё страшнее. Наверное, даже слишком страшно для восьмилетнего ребёнка. Я бы и сейчас с трудом такое пережил. Надо сказать, что тогда я не понимал, что именно не так, но уже более-менее понял, что людям вокруг во мне что-то явно не нравится. Через две недели попросил мать вернуть меня в обычную школу — и я отчётливо помню, что она этому очень обрадовалась — потому что даже ребёнку, блять, понятно, что это ад какой-то. И меня таки перевели (конечно, не в ту, где я учился до этого), и там за мной очень быстро закрепилось прозвище «психопат», оставшееся со мной до десятого класса. Драки и пожелания смерти, конечно, не прекратились, идиотов в новом классе было не меньше; изменилась ровно одна вещь — каждый раз мне становилось очень страшно. Каждый раз я делал всё тоже самое, только потом долго ненавидел себя за это — потому что, блять, я очень не хотел снова к сумасшедшим, я даже отвечал так на вопрос «чего ты боишься больше всего?» лет до тринадцати. Со временем таких инцидентов, после которых ничего со мной не случалось, накопилось достаточно, чтобы детский страх немного рассеялся, потом я стал постарше, постепенно сформировалось понимание границ, до которых мне ничего серьёзного не будет, да и какой-никакой самоконтроль появился. В одиннадцать как-то научился копаться в документах и догадался, что пароль от телефона матери — моя дата рождения (что, конечно, очень тешило моё детское самолюбие) — хорошо помню, как долго сидел со своей медкнижкой, тупо пялясь на диагноз — «F91 Расстройство поведения». Очень странное чувство — обида вперемешку с дикой злостью и чувством разбившегося мира. А ведь я же понимал?.. Наверное, если слишком долго думать о том, чего у тебя нет и никогда не будет, можно сойти с ума. Начал читать первый попавшийся сайт, взбесился, разбил телефон к чертям. Такое чувство, как будто ты ёбанный подопытный кролик. Отвратительно. Что же до телефона матери… Я вдруг понял, что не знал о ней вообще ничего — в моей голове это была просто женщина, которая постоянно плачет, а ещё очень часто говорит, что любит меня. В тот момент я понял кое-что ещё — это очень жалкое существо, которому я расхреначил всю жизнь вдребезги. Сначала она разругалась с родителями из-за того, что не хотела делать аборт (а зря), потому что мой отец очень хотел ребёнка (кажется, меня только он и хотел), потом ей сильно от него досталось, она долго валялась в больнице (кстати, не знаю, где я был в это время), а потом вдруг обнаружила себя в абсолютном одиночестве с грудным ребёнком на руках. А потом начало становится ясно, что со мной что-то не так — когда-то я спросил её, каким я был в детстве, — помявшись, она ответила только, что я постоянно плакал. «Все дети часто плачут?» — спрашивает раз за разом детский голос в моей голове. «Ну да… Знаешь, ты мог реветь часами напролёт, и тебя невозможно было успокоить, — она неловко улыбается. — Хорошо, что ты вырос. Я люблю тебя» «Я люблю тебя» «Я люблю тебя» Зачем?.. И вот тогда в её жизни остался только я — ни родителей, ни друзей, ни личной жизни, ни увлечений, ни интересной работы — только маленький мальчик с большими проблемами с головой. Я очень чётко осознал это в тот день, я пролистывал переписку за перепиской, вкладку за вкладкой, сообщение за сообщением — и все только про меня. Точнее, там даже переписок нормальных нет — несколько явно рабочих контактов, несколько врачей, которые, кажется, отвечают ей из чистой жалости. Запросы: работа, психиатрия, что-то про новую плиту, психиатрия, психиатрия, работа. На обоях шестилетний я сижу на качелях — какая-то одна-единственная на свете фотка, где я улыбаюсь, и то довольно уродливо. Я смотрел её телефон два дня назад — за пять лет там не поменялось вообще ничего, даже обои те же. Сейчас я думаю, что чтобы я ни сделал, никогда уже не найдётся жизни, разрушенной мной более фундаментально и… я бы сказал, красиво? чем эта. Тогда… тогда во мне было очень много презрения, эта история напрочь отбила у меня желания хоть как-то ассоциировать себя со словом «нормальность», если нормальные люди — такие. Средняя школа как средняя школа — чуть менее адекватные дети, чуть серьёзнее драки; вообще, довольно забавно, на самом деле, — класс меня терпеть не мог, это было очень заметно, им дай волю, они бы с таким удовольствием забивали меня ногами каждый день, что представить сложно; но они боялись. Они никогда не называли меня в лицо «психопатом», хотя в какой-то момент эта кличка мне даже понравилась, они никогда не смотрели мне в глаза и откровенно совещались по поводу того, кто будет со мной говорить, если им всё-таки что-то от меня было нужно — меня всегда это очень веселило. В седьмом классе пришёл парень с удивительной особенностью абсолютно не чувствовать границ дозволенного, причём во всём остальном он, в общем-то, ничем от них не отличался, просто почему-то никогда не понимал, когда стоит остановиться. Он был дико зациклен на мне, с ним даже в какой-то момент общаться из-за этого перестали, потому что всем было страшно, а ему — смешно. Смешно, пока его не увезли в больницу, ну да, смешно… А потом он ходил и врал, что этот длинный белый шрам над правой бровью — это он, видите ли, на дверь налетел. Сейчас я бы его убил. Учился я, кстати, всегда неплохо — потому что я не идиот. В какой-то момент поймал себя на мысли, что мне абсолютно ничего не нравится — я терпеть не мог любые науки и направления, хоть как-то касающиеся людей, потому что не видел и не вижу в них никакого смысла — очень странное и очень жалкое изучение животных и всякой их хуеты. Зато чуть больше мне нравилось их умерщвление, потом я как-то случайно вживую увидел человека под наркотиками — в первый раз это производит очень большое впечатление — и вот где-то в это время понял, что мне очень нравится смотреть, как на людей влияют разного рода вещества — и яды в том числе. Когда человек сгорает за несколько часов — это… завораживающее зрелище. Сейчас я понимаю, что чувство нарастающей ненависти, появившееся, кажется, полгода назад, на самом деле, не новое — что-то похожее было и в четырнадцать лет, и вот именно тогда мне в руки попали сигареты — во-первых, потому что из всех способов успокоится, которые я мог придумать, этот был самый адекватный, а во-вторых… да чёрт его знает, красиво. Середина апреля, вечер. Я сижу на ступеньках моей любимой заброшки и задумчиво рассматриваю новенькую пачку, на которой нарисован то ли рак, то ли что-то ещё в этом духе — мне почему-то нравится. Я медлю не потому что мне страшно, — мне-то плевать — я просто очень не люблю пробовать новое. Наконец достаю сигарету и зажигалку, несколько секунд любуюсь пламенем, затем поджигаю её, беру в зубы, осторожно вдыхаю и моментально, конечно, начинаю давиться кашлем. Как-то… не очень хорошо… Оно же… должно работать? Как будто специально для меня вдалеке кричит ребёнок, рука рефлекторно дёргается от злости, и я пробую ещё раз — с тем же результатом. Нет, надо, надо успокоиться! Ещё раз. В голову ударяет непривычное спокойствие, я по-прежнему кашляю, но уже как-то всё равно… Нервно улыбаюсь, не веря, что мне так хорошо, опускаю взгляд на пачку и провожу пальцем по картинке на ней — да какие там лёгкие, я бы душу за это чувство продал… Следующие два дня я ходил как во сне, пытаясь привыкнуть к тому, что злости может не быть, и постоянно кашляя. После затяжек меня мутило и подташнивало, но это казалось такой ерундой по сравнению с долгожданным «Всё хорошо», что я не останавливался, пока не становилось уже совсем плохо. А потом, через час или два, этот ад возвращался, и меня колотило от злостии и блядской ненависти, и это было гораздо хуже, чем раньше, — потому что теперь я знал, что бывает не так. Ты очень хорошо чувствуешь сделанный выбор после первых таких качелей, когда поворачивать назад уже поздно, уже незачем, но ты уже понимаешь, что реально будет происходить. И это того стоит. Это страшное осознание, но это стоит всего на свете. Постепенно, конечно, привыкаешь — приходящая злость перестаёт казаться чем-то, оставленным в прошлой жизни, перестаёшь смеяться после каждой затяжки, радуясь, что тебе наконец-то хорошо, растягтваешь момент, выкуривая всё больше и больше. У меня в памяти следующий год — это какое-то очень светлое пятно, когда мне правда было спокойно. А потом… потом, как и все чувства, оно притупляется, потом то, сколько тебе надо, перерастает то, сколько ты можешь выкурить. И опять этот бесконечный ад… Есть ещё кое-что, чем мне очень нравится курение — я жадно приближал смерть. Я ненавижу себя за это лицемерие и медлительность, но как же мне, блин, нравится думать об этом при каждом приступе кашля. Меня всегда очень раздражала эта тема, но… мне же правда ничего здесь не нравится — точнее, нравится смотреть, как люди умирают, нравится курить, нравится красное вино (правда, алкоголь я люблю сильно меньше, потому что мне и без того всегда страшно натворить что-нибудь в приступе злости), ещё суши нравятся, ну и прочая хорошая еда… и всё. В детстве я хотел стать полицейским, потому что видел, как их все бояться. Теперь я просто не хочу будущего. Вообще. Никакого.