Часть 3

Электричка наконец останавливается, и я, настороженно оглядываясь по сторонам, спрыгиваю на землю. Видимо, какой-то совсем крошечный недогородок — серенькие пятиэтажки вперемешку с гаражами и несколькими совсем деревенскими домиками, полупустые улицы с милыми деревьями рядом с небольшой дорогой, гаражи, старые машины… Здесь приятно, тихо и, надо признать, очень укромно, так что я, осознав это, едва заметно улыбаюсь. — Пешком недалеко, — говорит мне Паша, подходя сзади; он держит руки в карманах своих старых чёрных джинс, и в глазах его мелькает некоторая неуверенность и изрядная ностальгия — по нему видно, что он очень хорошо знает это место. Я киваю и иду вслед за ним по тёмному тротуару, нервно теребя лямку рюкзака и по-прежнему чуть прихрамывая на левую ногу — я умудрился ещё раз ударить её о то дерево у забора. Минут так через пятнадцать мы подходим к очередному облезлому домику, Паша останавливается у домофона, несколько секунд смотрит на него, покусывая губу, затем неуверенно тыкает своим длинным пальцем по кнопкам — дверь пищит и открывается. Поднимаемся на третий этаж, подходим к очень старой и, видимо, прогоревшей кожанной двери, Паша достаёт из-под резинового коврика ключик и отпирает её. Щёлкает выключатель, и ничего, конечно, не происходит — я включаю фонарик. Осторожно захожу внутрь — здесь безумно пыльно и грязно, пахнет плесенью, по прихожей раскиданы почерневшие вещи, подгоревший деревянный шкаф угрожающе завалился на бок. — Здесь был пожар лет, кажется, семь назад… — задумчиво проговаривает Паша, грустным взглядом осматривая это Богом оставленное место, — родителям сначала было просто не до неё, а потом про эту квартирку все как-то забыли… Выдыхаю. Ну лучше, наверное, чем улица… Не разуваясь, я осторожно прохожу дальше — там ровно так же грязно и заброшено. Сама квартира совсем крошечная, в тесной спальне одиноко стоит длинная металлическая кровать — она громко скрипит, когда я кидаю на неё рюкзак — и почерневший деревянный стол, обои с цветочкамм либо содраны, либо обгорели, деревянный пол скрипит подо мной. Кухня… ну, выглядит она так, что, наверное, пожар начался именно тут — обои здесь полностью чёрные, разбросаны электроприборы, на которых уже сплетено по сто липких паутин, стол со сломанной ножкой вместе со стульями валяется в углу… В туалете воды, конечно, нет, так что я не знаю, что мы будем с этим делать. Ладно… Ложусь на кровать, прикрываю глаза. Сворачиваюсь калачиком, потираю пальцами виски. Завтра будет лучше? Да ни черта. Пытаюсь не думать о том, что со мной. Наверное, просто хочу проебать время. Накидываю на голову капюшон и засыпаю. Хватит с меня.

***

Открываю глаза — неожиданно сильно болит голова. На обугленных обоях прямо передо мной — большая пушистенькая серо-зелёная плесень. «Круто…» Привстаю, оборачиваюсь — на полу сидит и встревоженно смотрит на меня Паша; я усмехаюсь. — Чего ты смотришь? — Н-ничего… Достаю телефон — время 18:05, за окном уже совсем темно. Потираю лицо руками, сажусь на поскрипывающую кровать, подгибая ноги, и задумчиво смотрю на Пашу в ответ. — Ты будешь работать. — Я? — Нет, я, блять, — поглаживаю свои грязные чёрные волосы и снова перевожу на него предупреждающий взгляд: — Я серьезно, мне не жалко тебя прикончить, — кидаю ему свой телефон: — Держи, найди что-нибудь. — А ты?.. — А у меня есть более важные дела… — я хмурюсь, потираю избитые запястья. Надо об этом хорошо подумать — о моём предназначении. Паша смотрит на меня наивными испуганными глазками, я встаю, достаю со дна рюкзака запасной ножик и приставляю его к горлу этого непонятливого мальчика: — Я серьёзно. Шевелись. Господи, до чего же потрясающее чувство… Я очень соскучился по нему. По этой свободе, по этой власти, по ощущению того, что ты здесь главный, что ты ёбанный Бог этого мира. Я улыбаюсь, легонько провожу лезвием по его бледной шее и сильно выпирающему кадыку — он жмурится и хнычет — и, прокрутив ножик пальцами, складываю его и убираю в карман. Хорошо. Очень, очень хорошо. Сижу на шатающемся подо мной обгоревшем столе, скрестив ноги, рассеянным взглядом смотрю в открытое окно, курю, стряхивая пепел на пол. Вспоминаю ночь, с которой прошло, кажется, уже больше месяца. Это действительно ужасно хорошее воспоминание, настолько, что в голове крутится отчётливое понимание того, что я очень хочу ещё. Сколько же ненужного дерьма в этом мире… Мерзость. Кручу ножик посиневшими, подрагивающими пальцами. Я безумно хочу так ещё раз. Меня тянет, я не знаю, как, я не знаю, что, но меня непреодолимо тянет сделать это ещё раз… Мне нравится… нравится, когда ненужные люди умирают. Это правильно, это то, для чего я нужен. Жёлтый фонарь на улице мигает, зазывая меня. Осторожно спускаюсь на пол, убираю ножик в карман, молча иду в прихожую, беру ключи… — Ты куда? — раздаётся сзади подрагивающий Пашин голос. — Не твоё дело, — негромко отвечаю я, хмурясь от раздражения, и выхожу на изгаженую лестничную площадку, останавливаюсь на пару секунд, затем поднимаюсь на верхний, пятый этаж и ещё чуть выше — плохо закрытая железная дверь, ведёт, очевидно, на крышу. Бесшумно выхожу на улицу, немного нервно оглядываясь по сторонам… и взгляд как-то сам собой натыкается на тонкую, явно женскую фигуру чуть дальше, она неуверенно ходит вдоль края. «Надо, надо, надо…» — эхом раздаётся в голове, и злость медленно заполняет это тело… «Вымри» Подбегаю, ловко закрываю ей рот рукой — девушка бьётся, мычит, кусает и без того больное запястье, но ненависть делает меня бессмертным и безумным, а безумие всегда сопротивляется неадекватной силой. Несколько мгновений я медлю, затем моё трезвое сознание снова отступает, и я с силой толкаю её к краю. Девушка оступается, и её хрупкое тело красиво срывается вниз. Я стою, мутными глазами пялясь на место, где она только что стояла. Только что стояла. Живая. Охренеть. Потирая покусанную руку, быстро возвращаюсь внутрь дома, забегаю в квартиру и высовываюсь в окно — благо, оно выходит именно туда, куда надо. Жёлтый фонарь освещает распластавшийся по асфальту прямо перед подъездом труп в луже тёмной крови. Я чувствую… удовлетворение? Да, пожалуй. Подходят люди, звонят в скорую, слышится глухой звук сирен, выходят медики, забирают её, оставляя кровавую лужу… Нет, что-то не так. Моргаю, пытаясь понять, какого чёрта я не чувствую той прежней радости… Мне страшно. Мне не нравится эта хрупкость, мне не нравится это дурацкое тело, мне не нравится, что со мной тоже можно так сделать. Абсолютно дикое чувство. Как в тумане, покачиваясь и нервно оглядываясь по сторонам, выхожу из квартиры, быстро нахожу ближайший алкомаркет — бутылку дешёвого вина мне продают без лишних вопросов. Надо как-то осторожнее… «Мне страшно», — тихо отдаётся в голове внутренний голос, левой, свободной рукой я трогаю противоположное плечо, пытаясь убедить себя, что я живой и пока вроде даже не умираю. Захожу, забираюсь обратно на стол, откупориваю бутылку, задерживаю взгляд на красном пятне на асфальте — это пройдёт, я знаю, это проходит. Надо… чуть-чуть потерпеть. Делаю глоток, и ужас медленно отступает, оставляя меня каким-то совершенно пустым. Через полчаса Паша обнаруживает меня с полупустой бутылкой, абсолютно стеклянным взглядом пялющегося в одну точку. — Это ты был?.. — негромко спрашивает он — голос его странно звенит в тишине. Я отчётливо ощущаю, как сильно он хочет, чтобы я сказал «нет». — Я, — отвечает ему кто-то. «Я, я, я…» — эхом отдаётся у меня в голове. Ёбанный алкоголик. Паша дёргается, прикусывает губу, моргает, его грудная клетка быстро вздымается и опускается. — Зачем? — Так надо. — Зачем?.. — в голосе его начинает звучать отчаяние, я усмехаюсь и делаю ещё глоток. Потому что они не заслужили, — я пьяно улыбаюсь, смотря на него, и меня, кажется, наконец-то отпускает, и слава Богу. — Жить не заслужили?.. — А-ага, — протягиваю я. — Ты себя видел?.. — едва слышно спрашивает Паша; я замираю и хмурюсь. «У меня есть предназначение. Всё. Этого уже достаточно» «Я не такой. Я не такой жалкий. Это неправда» «Уёбище» Слезаю со стола и подхожу к этому заносчивому придурку вплотную — мы почти одного роста, так что его чуть испуганные болотные глаза с маленькими зрачками оказываются прямо передо мной, и это только больше меня злит. Здоровой рукой опираюсь на стол, потому что слишком хорошо чувствую, как сильно меня качает. — Давай ты не будешь мне перечить, а? Что, очень сильно к ней захотелось?! — крепко сжимаю лежащий в кармане нож. — Не лезь в это. Делай, что говорят, и, блять, ещё одно касающееся меня слово, и я очень быстро закончу то, что у тебя, придурка, не получилось. Иди отсюда. Паша ещё несколько секунд смотрит на меня, — я так и не понимаю, что было в этом взгляде, да и не особо хочу понять — затем молча уходит, закрывая дверь. Я сажусь на стол, пью, кашляю. Вроде не так плохо. Вроде… Просыпаюсь я каким-то чудом на кровати — меня будит скрип двери, и чей-то тихий голос — до меня доходит, что чудо это, скорее всего, зовут Пашей, и я хмурюсь, смотря на него одним глазом. — Не трогай меня больше. — Как скажешь. Я нашёл работу. Я пойду? Я медленно сажусь, потирая висок — голова, конечно, раскалывается. — Иди. И через минуту я действительно слышу, как запирают входную дверь. Ну вот и славно. Немного вина в бутылке, кстати, ещё осталось — я даже это осилить, блин, не могу. Потираю лицо руками, встаю, иду в ванную и смотрю на себя в грязном потресавшемся зеркале. Жалкое зрелище. Воды нет. Беру кошелёк, сигареты, выхожу на улицу, на пару секунд замираю, натыкаясь на красное пятно, затем выдыхаю и иду дальше в случайном направлении. Здесь, кажется, много открытых крыш, и мне это очень нравится, — а ещё здесь очень много жалких людей… Забираюсь на ближайшую, сажусь и, когда наконец проходит утренняя тошнота, закуриваю. Крыши потрясающе умеют давать мне ощущение власти… Встаю, прогуливаюсь по ней, осматривал район, осторожно заглядываю за край… Рано, рано. Что мне надо здесь делать? Прикрываю глаза, плотно сжимаю губы. Плохой мир. На секунду в голове всплывают воспоминания последнего месяца, и я начинаю нервно трогать ножик в кармане — а может, к чёрту всё планы? Зачем я пытаюсь что-то придумать? Вчера всё было потрясающе — на секунду я запинаюсь, вспоминая, что вчера вовсе не было так хорошо, как должно было быть, но быстро отбрасываю эту мысль, — да, вчера всё было потрясающе, значит, можно просто делать, как вчера, и всё будет хорошо? Вспыхивает ненависть, и я смотрю на это жалкий недогород злыми, как у собаки, глазами. Их… очень много. Что я должен делать? Как я должен от них избавиться? «Я не знаю, но они все вымрут к чёртовой матери», — убеждает меня внутренний голос. Вымрут, да… да ведь? Медленно я привыкаю к новой жизни, привыкаю к этому забытому всеми месту — Паша уходит рано утром и возвращается, когда становится уже совсем темно, платят ему там (он, кажется, работает в магазине?) мало, но терпимо; я днями напролёт шляюсь по району, пытаясь угомонить нарастающую с каждым днём ненависть. За эту неделю к той девушке с крыши присоединился ещё один… Какой-то мелкий мальчик, наивно перегибающийся через парапет. Было, кажется, всё же чуть-чуть получше — хотя бы потому, что страх тот заглушала тупая радость, хотя бы потому, что меня на долгие часы перестало трясти от злости. Я был очень доволен… Проходит ещё неделя — замечаю, что курю сильно больше, чем раньше. Ночью каждый раз всплывает картинка распластавлегося по асфальту трупа, каждый раз ненависть возвращается, как по сигналу, и каждый раз встаю с кровати и закуриваю, пытаясь успокоиться, потому что сил выходить на улицу нет никаких. В какой-то момент Паша начинает возвращаться позже и каким-то другим, то ли напуганным, то ли под чем-то… Потом у него появляются деньги, и деньги куда бóльшие, чем были раньше; я спрашиваю, что происходит, он смотрит на меня своими покрасневшими глазами, моргает и секунд через десять еле слышно выдавливает: — Всё хорошо. Ну-ну. Надо только, чтоб он не сказал ничего лишнего под своей наркотой, или чем его там кормят. Надо сказать, деньги меня очень радуют. Кручу в пальцах ножик, думая о том, что если этот идиот попадёт в больницу, будет очень нехорошо. На следующий день изрезанный заваливается домой под полночь, нагло мешая мне созерцать собственный сизоватый дымок, медленно поднимающийся к заплесневелому потолку. — Иосиф, — встревоженно доносится из прихожей его слабый голос, и скоро передо мной появляется его тощая нескладная фигура. — Иосиф, слушай… — он мнётся, садится на стол рядом со мной, и я вдруг понимаю, что меня очень пугает его жутко серьёзный взгляд. — Ну? — Я… — изрезанный смотрит мне прямо в глаза — я рефлекторно скалюсь — и тихим голосом проговоривает: — Я видел мужчину, который был точной твоей копией. Вздрагиваю. Сука, я выкурил слишком много. Меня тошнит. — И? Не поверишь, у меня не самая особенная внешность, — отвечаю я несвоим, каким-то охрипшим голосом. — Нет… — он кашляет, — я тебе клянусь, вы… — Паша достаёт старый телефон, и протягивает мне фотографию, — вы даже ощущаесь… как-то одинаково. Я нехотя бросаю взгляд на фотографию, чувствуя, как нехорошо колотится сердце — в каком-то безбожно грязном помещении стоит компания людей, и самый правый из них действительно до ужаса на меня похож, у него, блять, даже взгляд точно такой же. Протягиваю Паше телефон, потираю руками лицо — «Это неправда». Это случайный человек. Это случайный наркоман. А я?.. Я… — Убей его. — Что? — едва слышно переспрашивает меня изрезанный. — Я сказал, убей его! — голос срывается, я кашляю, вырываю телефон у него из рук — оттуда на меня смотрит человек, у которого нет ничего. С силой швыряю это проклятое устройство в пол — телефон с треском разбивается. Это не я. Это неправда. «Жуткий человек…» — эхом отдаётся в голове голос матери. Это не я. Я не стану таким. Мы не одинаковые. «Ты же знаешь, что это не так» «Знаешь, что для таких это очень предсказуемая концовка» Его не существует. Этого человека не существует. Моего отца не существует. Хватит. — Убей его. — Как?.. — Как хочешь. — Иосиф… — Уйди… — тяжело дыша, я опираюсь на стол, расфокусированным взглядом смотря на разлетевшиеся по полу осколки. — Уходи. Изрезанный уходит. «Это не я» Я чувствую, что эта чёрная бездна рядом, я почти её касаююсь, я ощущаю её близость каждым миллиметром больного тела. «Ещё чуть-чуть, и я сойду с ума», — да, вот оно, это «чуть-чуть». Я знаю, что Иосиф Холин оттуда не выберится, знаю, что едва он окажется там, его сознание по щелчку пальца расщепит на милиарды блестящих осколков. Оперевшись на стену, я подхожу к кровати, с каждым шагом всё отчётливей понимая, что иду в ад, в абсолютно пустую чёрнь, и почему-то продолжаю с трудом пересталять свои ватные ноги. Без сил падаю на кровать, подгибаю ноги, закрываю голову руками. Хватит… Чего ты боишься? Себя? Меня трясёт от ужаса — я чувствую, как чернота зависла в миллиметре от моего скрученного тела. Умереть… Закончить это… Хватит… Перестань, пожалуйста, хватит! Убей меня, пожалуйста… Пожалуйста, всё, что угодно, только хватит, я тебя умоляю, только прекрати это!.. Пожалуйста… Убей меня, только не надо сводить с ума, просто закончи всё, пожалуйста, я устал!.. Издалека доносится чей-то приглушённый плач… Я не хочу… я не хочу больше этого чувствовать, я не хочу больше думать об этом, замолчи, всё, хватит… То ли от усталости, то ли от пережитого страха тело медленно отпускает, я чувствую, как бездна тянется ко мне, желая забрать это жалкое полуживое существо… Где-то даеко-далеко плачет ребёнок…

***

Я просыпаюсь, жутко напуганный тем, что живой, — всё это очень напоминает какую-нибудь пресловутую историю о дне сурка, бесконечном аде и прочем бреде… Мне не нравится. Закрываю руками лицо. «Соберись». Мне не нравится, что происходит, мне не нравится то, к чему это всё так неумолимо движется. Перевожу взгляд на окно, за которым светает, и вдруг понимаю, что очень не хочу умирать; странное чувство — оно всегда только и делает, что мешается, оно всегда только всё портит. Почему? Наверное, потому что я ещё не сделал всё, что должен был. А может, так, просто из вредности. — Ты как? — вдруг раздаётся рядом Пашин голос, я оборачиваюсь и понимаю, что он всё это время стоял здесь, оперевшись о дверной косяк. Выдыхаю. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу этот вопрос, — с расстановкой говорю я, пытаясь прийти в себе и успокоиться. — Иди работай. Он не двигается с места, продолжая переминаться с ноги на ногу. — Ну что опять? — Ты бредил… — Да?.. — я приподнимаю брови, пытаясь выдавить из себя удивление, но получается как-то не очень. — И что? — Да ничего… — Ну и всё, — я натыкаюсь взглядом на осколки и хмурюсь. — Иди убей его. Изрезанный ещё несколько секунд смотрит на меня, затем сглатывает, потирает бинты и, наконец, уходит. И слава Богу. Сижу так, смотря в одну точку, ещё несколько минут, затем всё-таки заставляю себя встать и выйти на улицу, потому что так отчётливо ощущаю, как становится всё хуже и хуже. Потом как-то случайно обнаруживаю себя, бесцельно бредущего вперёд среди неизвестных мне домов. Закуриваю, оглядываюсь. Что-то со мной не так… Я хочу так, как было в ту ночь, я хочу это драгоценное чувство и больше ничего, я вообще больше ничего не чувствую. Делаю ещё несколько шагов, задираю голову, рассматривая пустые крыши. И вдруг — или у меня уже галлюцинации?.. — мне кажется, что кто-то плачет, я напрягаюсь и хватаюсь за нож в кармане. Я. Ненавижу. Этот. Блядский. Звук. Нервно выдыхаю и, понимая, что вокруг никого нет, медленно двигаюсь на плач, чувствуя, как сознание постепенно отключается, уступая ненависти. Заворачиваю в узкий пустынный переулок между двумя очень старыми домами — почти в самом его конце стоит, оперевшись рукой о стену, девушка лет, наверное, двадцати, с длинными чёрными волосами. Скалясь, я тихо подхожу ближе — она меня, дура, конечно, не слышит. Затем ещё ближе… Щелчок. Мой нож красиво входит в её артерию, и я чувствую, как она пульсирует. Девушка пытается кричать, вяло дёргается, но, задыхаясь, угасает ещё быстрее, чем тот неудачливый воришка, и, обмакнув, падает на асфальт. Мне мало… «Тук-тук. Тук-тук», — радостно колотится сердце, и в такт ему я методично продолжаю втыкать нож ей в шею, пока она не превращается в кровавое мессиво, а я не вспоминаю, что пора уходить, как бы этого не не хотелось. В голове жуткий туман, перемешанный с абсолютной эйфорией, я с трудом переставляю непослушные ноги. «Она… заткнулась. Она мертва. Ты ведь всё сделал, верно? Домой… нужно идти домой. Нужно… нужно прийти в себя, нужно, чтобы больше то никогда не повторилось». Дрожащими руками убираю ножик, с которого капает кровь, в карман, потираю лицо, упорно продолжаю делать шаги в сторону — я надеюсь, в правильную. «Давай… давай покурим, Иосиф». Несколько раз обжигаю пальцы, матерюсь, шипя. И от привычного действия и правда становится как-то получше. «Сосредоточься» «Надо успокоиться» «Всё уже хорошо» «Ты уже всё сделал, давай, успокойся» Я вдруг понимаю, что это не называется словом «успокойся». Я просто пытаюсь вернуть себе же контроль над своим телом, я просто пытаюсь отобрать его у ненависти, и… и получается с трудом. Сажусь на ближайшую скамейку, пытаюсь отдышаться, кашляю, моргаю, фокусируя взгляд. И минут через десять меня действительно отпускает, но… разве всегда было так долго? Поглаживаю запястья, рассматривая их — это… действительно я?.. Я… это я должен их убить? Да, я точно знаю, что да. Почему… её так много? Почему её всё больше?.. Почему она сильнее меня самого?! Так надо? Или мы всё-таки одно целое, и не существует никакой ненависти, есть только моё больное сознание и я, настоящий я? Да, наверное… И эта бездна — это настоящий я? Тогда почему мне так плохо?! «Плохо не тебе, плохо этому уёбищному телу». Разве?.. Домой прихожу только когда уже совсем стемнело, потому что оставаться с этими мыслями наедине не очень хотелось, да и делать там особо нечего. Проходит ещё час, два — Паши нет, и мне это не нравится, я вообще не люблю, когда что-то идёт не так, как обычно. Я лежу на кровати, пересчитывая чёрные пятна на потолке… Мгновение. Что-то случилось. Я отчётливо это ощущаю — по телу растекается неприятное предчувствие, оно перестаёт слушаться, мне не страшно, но… не по себе. Кто-то умер. Закуриваю, подхожу к окну, хмурюсь. Там темно и тихо… нет, где-то вдалеке воют сирены. Если это изрезанный, это плохо… Но я почему-то знаю, что нет. Кто… «Не думай об этом» «Хватит. Прекращай» Долго сижу, вглядываясь в ночной город и соскребая с ножа засохшую кровь. Меня душит это неприятное чувство, я вроде хочу выпить, но рука не поднимается, а может, я слишком устал для этого. Задумчиво выжигаю на запястье очередной кругляшок, морщась от боли… Слышу, как входная дверь открывается, спрыгиваю со стола и неожиданно взволнованно для себя иду в прихожую. Паша смотрит на меня странными, красными и, кажется, не очень адекватными глазами. Он бледный и, видимо, до смерти напуганный, ключ в его трясущихся руках никак не может попасть в замочную скважину. Он запирает дверь и пялится на меня, как на самое страшное в его жизни чудовище. Затем достаёт телефон и протягивает мне. — Можешь убедиться, — говорит изрезанный сломанным голосом, затем нервно убирает волосы с лица и уходит в ванную. Там видео. Я догадываюсь, с каким содержанием. Взгляд случайно цепляется за, видимо, его главного героя — отец мужчина, тот самый, который так на меня похож, лежит на столе рядом с бокалом с недопитой тёмной жидостью внутри, он мёртвенно-бледный, губы лило-синего оттенка, глаза плохо видно, но… он мёртв. Смотрю на него, как в зеркало. Изрезанный молодец. Прикрываю глаза, сглатываю ком в горле, выключаю его телефон. Мне спокойно. Иду в комнату, забираюсь под одеяло и непривычно для себя быстро засыпаю — Паша больше не приходит, да и я не очень хочу с ним говорить. Не разговариваем мы с ним и на следующий день, и вообще всю следующую неделю — она проходит спокойнее, хотя я по-прежнему явно ощущаю, как становится всё хуже и хуже. Паша приходит поздно, трезвый, но всё равно с ним заметно что-то не так, он бледный, зашуганный, как больная дворняжка, бинты его сильно потрёпанны, да и чёрт бы с этим — он перестал пытаться заговорить со мной. Эти неуклюжие попытки начать хоть какой-то диалог меня, конечно, всегда очень раздражали, но немного тещили моё самолюбие; мне до сих пор кажется забавным, что такому жалкому человеку нравится такое же жалкое, покалеченное, мерзкое тело. Мир вообще, наверное, так и устроен… Я сижу на столе и курю, тщетно пытаясь перебить внутреннюю злобу. Время, наверное, около трёх ночи, голова уже болит от табака (в последнее время она вообще очень часто болит), но я решительно не знаю, как справляться с этим иначе, — да и не особо хочу придумывать. Я не слышу шаги за спиной — меня мутит и подташнивает. — Иосиф? «Хватит, наверное, да?..» Нехотя тушу сигарету и оборачиваюсь. Бесполезное занятие… — М? Паша стоит совсем, даже слишком близко, слабый свет с улицы падает на его лицо, и мне кажется, что он только что плакал. Я хмурюсь. — Иосиф, я… — голос его сломанный и дрожит, — я просто не знаю, кому ещё рассказать, я не могу… Ну началось. И нельзя было выбрать время получше, например, такое, когда меня не разрывает от желания перерезать всех в этом ебучем мире?! Выдыхаю и опускаю голову. Боль неприятно пульсирует. — …я не могу, у меня всё время перед глазами этот труп, я не могу смотреть на себя в зеркало, потому что я знаю, что сделал этот человек, я… — Умереть не пробовал?.. — как-то бессознательно проговариваю я, всё ещё смотря в пол. Мне очень хуёво, у меня нет сил останавливать накатывающую ненависть. — Что?.. — сколько же блядского разочарования в этом голосе! Я поднимаю на него глаза — уже не мои, уже неадекватные — и вижу, что он плачет. В буквальном смысле — последняя капля. Я слезаю со стола и с силой бью ногой ему по голени, он морщится от боли, оступается, садится на пол, я бью в грудную клетку, пока моя груша послушно не укладывается на пол… Паша умный, он понимает, что если будет сопротивляться или кричать — будет гораздо больнее. Меня трясёт от злости, я бью, бью, бью, сажусь на пол и колочу его со всей силы, а оно не успокаивается и не успокаивается… «Вымри» «Какой же ты, блять, жалкий…» «Я тебя ненавижу» — Иосиф, — едва слышно произносит он, и я на секунду замираю, — только не убивай, я вспомнил людей, которые могут тебе помочь, — его голос доносится издалека, я едва различаю слова… Я и не собирался — сложно найти такого же послушного влюбённого идиота. «Сдохни, сдохни!» Я уже ничего не вижу — я просто бью чьё-то костлявое тело перед собой. Бью, бью, бью. Кажется, у меня мокрое лицо. Тук-тук. Тук-тук. Что-то не так. Слишком плохо. Цветные огоньки… Пустота.

***

— И-о-осиф! Иоси-и-ф! — чьи-то тонкие дрожащие пальцы трогают мою шею — я рефлекторно вздрагиваю, мотаю головой и открываю глаза — на меня своими испуганными болотными глазками смотрит Паша — судя по всему, он тоже только что очнулся. — Я просил не трогать, — недовольно проговариваю я, пытаясь ощутить своё тело и подняться, — оно какое-то ватное, слабенькое и непослушное, и через минуту я только с трудом приподнимаюсь на локте. Смотрю на бледного Пашу, который, кажется, хотел мне что-то возразить, но, слава Богу, передумал, и в голове постепенно всплывают вчерашние воспоминания. Мы смотрим друг на друга, как два идиота, — я просто ещё не до конца соображаю, что происходит, а изрезанному явно очень надо поинтересоваться, как я, но он, умный, догадывается, что мне такое не понравится. — Ты идёшь на работу?.. — наконец выдавливаю из себя я, взглянув на окно, в котором уже светает. Ну, да, конечно, идёт, не его же вчера весь вечер колотили ногами… — Сегодня суббота, — выдыхает он и, несколько секунд поразглядовав пол, видимо, пытается подняться — осторожно подгибает к себе ноги, но тут же шипит от боли и возвращает их в изначальное положение. Затем с явной опаской медленно заворачивает штанины и молча пялится на эту красоту — нужные слова так и крутятся у него на языке, но он, видимо, очень не хочет получить от меня ещё. В очередной раз ловлю себя на мысли о том, что мне очень, очень сильно нравится эта картина — его тощие ноги, тоже, кажется, пострадавшие от ножа в своё время, теперь были исписаны красно-лиловыми и посиневшими пятнами, и только кое-где маленькими бежевыми вкраплениями виднелись места, в которые я не попал, — ёбанный космос. — Красиво, — тихо и как-то бессознательно произношу я; Паша оборачивается, смотрит на меня и задумчиво кивает, прикусив губу. Изрезанный — а теперь ещё и избитый — осторожно подползает к кровати, приподнимает себя рукой, которая у него, судя по всему, тоже жутко болит, и с трудом на неё залезает — я вижу, как дрожат его тонкие фиолетовые ножки. Забавно. Я тоже медленно поднимаюсь, опираясь на стол, хотя меня всё ещё сильно мутит и покачивает — видимо, ритуал курения с утра отменяется. Поднимаю на него глаза, ещё раз рассматривая это жалкое тельце, и вдруг в голове всплывает ещё одно туманное воспоминание. — Ты говорил, что знаешь кого-то… — я хмурюсь — его фраза «может тебе помочь» мне очень не нравится. — А? — он открывается от изучения своего чудесного нового узора на теле. — А, да. Я… просто не очень хочу, чтобы так… чтобы ты меня опять об этом просил… — он заминается, — да и не особо это… безопасно… — Ну? — В общем, я знаю одну компанию… бывших детдомовцев, кажется, и они жутко злые ребята. Не знаю, правда, чего они хотят от этой жизни… — Паша опускает глаза и задумчиво рассматривает свои потрёпанные грязные бинты, — …но мне кажется, вы сойдётесь. — Ясно. Пойдём. Он поднимает на меня голову и смотрит, как на сумасшедшего. — Я сказал — мы идём, — ещё раз повторяю я, опуская подбородок, чтобы взгляд мой выглядел строже. — Я… — изрезанный устало выдыхает и, воя от боли, поднимается на ноги, держась за металлическую спинку кровати. — Как скажешь, — едва слышно произносит он — я вижу, что глаза его помутнели от боли. — Подожди… — я нервно облизываю губы. — Они совершеннолетние, да? — Ну типо того, — не понимая, чего я хочу, отвечает Паша, затем неуверенно добавляет. — Ну ты, в целом, тоже так выглядишь. — Я не об этом… Сколько их? — Не знаю, человек, может, семь. А что? «Тебе не страшно» «Прекращай. Хватит трястись» — Ничего, — я медленно качаю головой. — Пошли. — А нам… почему нельзя подождать до завтра?.. — жалобно спрашивает он, садясь на спинку, которая неприятно скрипит под его весом. — Потому что если мы не сходим сейчас, завтра я изобью тебя ещё раз, ясно?! — неожиданно честно отвечаю я и замираю — мне это не нравится. Паша смотрит на меня… с сочувствием? Я хмурюсь. — Пошли. Мы выходим из квартиры — ловлю себя на мысли, что мне нравится смотреть, как этот несчастный до крови кусает губы, чтобы не завыть от боли, как он морщится, а потом смотрит на мир невидящими, мутными глазами, как он смешно хромает на правую ногу. Заходим в соседний дом, точно такой же серый и грязный, кое-как поднимаемся на четвёртый этаж, затем Паша замирает, переводит взгляд с поломанного звонка на дверь и с явной опаской несколько раз стучит. Я ненавижу себя за то, что сейчас мне почему-то очень, очень страшно. Дверь открывается, и между ней и дверным косяком появляется голова парня с пушистыми каштановыми волосами — секунд пять он молча разглядывает нас, затем, кажется, узнаёт Пашу и улыбается. — Привет, — он наконец открывает дверь полностью и пожимает слабую руку изрезанного. — Вам… чего надо? — Поговорить нам надо, — каким-то не своим голосом отвечаю я, пытаясь выглядеть как можно более уверено. — Ну, — нахмурившись, он медленно переводит взгляд с меня на Пашу и обратно. — Ну только потому что его, — кивком он указывает на изрезанного, — знаю. Проходите. Пальцы в кармане теребят то мой любимый ножик, то пачку сигарет — я никак не могу определиться, что меня больше успокаивает. Мы заходим внутрь — я… соскучился по нормальным квартирам?.. — и на нас тут же оборачиваются ещё три человека — два каких-то безликих парня и одна такая же безликая девушка, я бы даже подумал, что они родственники. Тот первый, каштановый, заводит нас в крошечную кухню, закрывает дверь, усаживает нас за стол, достаёт из холодильника знакомую мне марку дешёвого вина, наливает нам немного в грязные стаканы и садится напротив, нога на ногу. — Ну? — Представишься? — после некоторой паузы наконец спрашиваю я, нарочито лениво рассматривая свой алкоголь — мне страшно. Мне, сука, страшно. Я не хочу пить, я очень боюсь потерять этот хлипкий контроль. — А, да. Виктор, — он протягивает мне свою руку с длинным белым шрамом, и я пожимаю её с натянутой улыбкой. — Иосиф. — Красивое имя, — он улыбается. Я моргаю. Когда-то мне часто это говорили. — М-м-м. — Ладненько, так что вы хотите-то? — Виктор выпивает. — Чем вы занимаетесь? — В смысле? — он хмурится. — Ничем. Живём. Существуем как-то. — У меня есть одна цель… одно желание… — бессознательно я достаю почти полную пачку и начинаю негромко постукивать ей по столу. — Я хочу убить всех, — запинаясь, тихо проговариваю я, смотря ему прямо в глаза, такие же каштановые, как волосы, затем всё-таки добавляю, — …всех, кто не заслуживает жизни. Я идиот? Наверное. Виктор смотрит на меня несколько секунд, как будто слышит меня с некоторой задержкой, затем как-то нервно усмехается. — Много хорошего тебе Паша, наверное, наговорил про нас, раз ты такое рассказываешь… — выдыхает он и откидывается на спинку стула. — Он сказал, вы злые, — серьёзно говорю я, краем глаза замечая, как Паша зажимается ещё больше. Смешной. Ну да, как будто мне сейчас не страшно… — Ну-у, в целом, справедливо, — каштановый смотрит в стол и вдруг, кажется, резко грустнеет. — Ну, они не столько злые, сколько обиженные, у них как-то всё похуже сложилось, чем у меня, это вообще они по большей части собрались, я тебе говорю, они не злые, они обиженные, — он задумчиво рассматривает стакан и залпом допивает содержимое. — Знаешь, я думаю, они были бы рады с тобой познакомиться. Некоторое время мы сидим молча, я наконец-то выпиваю своё вино, более-менее успокоившись — что ж, обсуждать такие вещи в полупьяном состоянии и правда гораздо приятнее. — Знаешь, — каштановый наливает себе ещё, совсем погрустнев, — мне кажется, ты дашь им… м-м-м… смысл жизни, что ли. А то… — он пьёт, — действительно какая-то очень жалкая ситуация. Я едва заметно киваю, уже осматривая их квартиру, — она, на самом деле, даже не очень грязная, не считая разобранной мебели, пепла на полу, пустых бутылок, ещё какого-то мусора… А ещё здесь как-то очень светло, под разодранными и изрисованными в некоторых местах желтоватыми обоями просвечивают бежевые стены, маленькая лампочка, держащаясь на двух тонких проводах, светит чистым белым светом, большие окна с целыми стёклами, в целом здесь очень даже приятно. Пахнет чужими людьми — мне больше нравилось, когда пахло плесенью. «Привыкнешь» Привыкну?.. — Ладно, пошли, познакомим вас, что ли, — каштановый встаёт, несколько раз морагет, пытаясь протрезветь, затем мы выходим, видимо, в гостиную, где по-прежнему сидят те трое и, кажется, болтают, смотря друг на друга каким-то пустым, невидящим взглядом. — Лен, позови остальных, пожалуйста, — обращается Виктор к девушке, та молча кивает и выходит из квартиры. Как-то не по себе мне от этой компании… Остальные двое одновременно поворачиваются на нас с Пашей — правый, чуть покрупнее и потемнее, с кривым, судя по всему, сломанным носом и очень хмурым взглядом, и левый, тощий и маленький, с тонкими белоснежными волосами, очень бледный, с большим шрамом около правого виска. Глаза у них до ужаса похожи — светло-голубые, почти серые, полные какого-то странного чувства, которое я никак не могу разобрать, и потому, видимо, оно меня так пугает. Придаю своему взгляду чуть больше строгости и протягиваю руку: — Иосиф. Да что не так с моим голосом? — Садись, — негромко произносит Виктор, чуть взволнованно бегая глазами по своей компании, как будто очень боясь, что мы не поладим. Я медленно опускаюсь на пол, достаю из кармана пачку и нервно потираю её подушечками пальцев — терпеть не могу сидеть рядом с чужими людьми. Вторую руку, согнув, оставляю назад, готовясь вскочить. Рядом, морщась от боли, осторожно садиться Паша. — Марк, — представляется первый из них, тот, что покрупнее, — голос у него хриплый и неприятный, он, не моргая, сверлит меня взглядом, его руки, белые с красными костяшками, сложены в замок на коленке. Что ж, я бы тоже не стал пожимать себе руку. — Никита, — негромко проговаривает второй, сидя в такой же позе. Минут пять мы сидим молча — сероглазые пристально рассматривают меня, оба чуть прищурившись и с явным недоверием, так ещё смотрят на еду неизвестного происхождения, когда её суют тебе в лицо. В полной тишине слышно, как каштановый нервно хрустит пальцами. Открывается дверь, в комнату заходит Лена в компании ещё двоих человек — невысокой девушки, выглядящей лет на пятнадцать максимум, и лысого паренька с блеклыми салатовыми глазами. Они садятся рядом, и Виктор, постучав костяшками по полу, окидывает своих ребят взглядом и кивает собственным мыслям. — Друзья, мне тут Паша, если вы его помните, — Паша едва заметно краснеет, — привёл человека, который… который, наверное, имеет смелость… ну как это сказать, — он усмехается и потирает затылок. — Короче, он хочет всех убить. И, насколько я понял, уже не только хочет. — Забавно, — тихо проговаривает лысый. — А что случилось-то? — вяло интересуется Никита, по-прежнему разглядывая меня, но уже с куда большей доброжелательностью. — Ничего. Я просто знаю, что должен, — я поднимаю на него глаза и окунаюсь в эту серую бездну с большими блестящими зрачками. Господи, как он меня боится-то… Это же неважно, правда? — быстро перебивает меня каштановый. — Просто мне кажется, что… что он — вот тот последний толчок, которого вам не хватало. — Убери жалость из своего голоса, тварь, — хрипло рычит Марк, нахмурившись; он смотрит мимо меня, явно раздумывая над этим. — По-моему, ты прав, — тихо произносит маленькая девушка очень подходящем ей высоким голосом; я оборачиваюсь на неё и тут же жалею об этом — у неё до мурашек страшный взгляд. Не могу понять, почему, но её большие грустные глаза цвета охры… что-то с ними не так. Прям сильно не так. Пальцы рефлекторно сильнее сжимают драгоценную коробочку. Оборачиваюсь на Виктора, прослеживаю за его взглядом, тоже медленно ещё раз обвожу глазами собравшихся здесь… кого? Мне нехорошо. У них невыносимые взгляды, до безумия страшные блеклые глаза, я не могу… Очень хочется сбежать отсюда, ломиться в двери, спрыгнуть с окна, как угодно, как угодно отсюда уйти! Потираю руками лицо, понимаю, что они дрожат, как у нарика. — Всё в порядке? Часть второго класса я проучился в инклюзивной школе — в моём детском сознании хорошо отложилось, что такое сборище сумасшедших. Даже там было не так жутко. Скулы сводит. Тошнит. — Эй, ты чего? — доносится издалека взволнованный Пашин голос, кто-то осторожно касается моего предплечья, я рефлекторно дёргаю им. — Он под чем-то, что ли? — Да вроде нет, не должен был. «Ты просто пьяный» «Ты. Просто. Пьяный» «Хватит» — Дай ему воды, пожалуйста. Вода. Хорошо. Пятнышки перед глазами медленно рассеиваются, я моргаю, облизываю губы, сглатываю, допиваю воду. Как-то слишком сильно стучит сердце. — Всё нормально? — Да, — негромко отвечаю я, потирая лицо тыльной стороной ладони. — Всё хорошо. — Что-то не выглядит он как человек, которому хватит сил всех убить, — усмехается Марк; я рефлекторно скалюсь. — Хватит ему всего, не сомневайся, — серьёзно отвечает Паша — по нему видно, что он бы очень хотел, чтобы это было не так. — Ладно, зажигай, Кир, — повернувшись к маленькой девушке, говорит ей лысый — та робко кивает, встаёт, выключает в комнате свет, уходит и через минуту возвращается, кажется, с ароматической свечкой, затем ставит её посередине круга, зажигает и садится обратно, сложив ноги по-турецки. Сука, терпеть их не могу… Кажется, они проводят так каждое своё «собрание»? В общем, выяснилось, что Марк и лысый имеют очень неплохие представления об оружие, а Никита и вовсе видел, как делают взрывчатку. Жуть, жуть, жуть. Девушки молчали — Лена кажется мне нездоровой, а ещё она, судя по всему, всё-таки приходится Никите сестрой — такая же белёсая и небольшая. Кира… я её боюсь. Кашляю, пытаюсь сосредоточиться на их разговоре. Ебучие благовония. Каштановый приносит им две бутылки того дешёвого вина, которым поил и нас, — они пьют его по очереди из горла. Кира и Марк закуривают. Я чувствую себя чужим — не лишним, именно чужим — тем, кого убивают первым. «Привыкнешь», — без особой уверенности говорит мне внутренний голос. «Привыкну?..» Когда мы с изрезанным уже собираемся уходить, вдруг замечаю, что ему сильно лучше, я вообще никогда не видел его таким… довольным, что ли? Он неплохо вписывается в эту компанию сумасшедших, а эти ребята явно это чувствуют, и как-то мне от этого не по себе… Хотя с чего бы? Они меня боятся, они будут меня бояться, и разве это не всё, чего я хотел? То ли от свечки, то ли от накатывающего страха меня слегка подташнивает; мы прощаемся, я пожимаю руку каштановому, надеясь, что в темноте он не видит моё измотанное лицо, выхожу, покачиваясь, за дверь, опираюсь рукой о косяк и минуту стою, жадно глотая ртом свежий воздух, пока всё это дело не перетекает в привычный изнуряющий кашель. Ладно. Кое-как доплетаемся — точнее, Паша идёт на удивление бодро, а я готов упасть на случайной ступеньке и умереть прям здесь — до дома, ложусь на кровать, закрываю лицо руками. Сегодня не курим. Хуёво. Очень хуёво. Слышу, как Паша открывает окно и подходит ко мне — он хочет дотронуться, но знает, что нельзя. Стоит так несколько секунд, тихо желает спокойной ночи и уходит. Я и правда засыпаю. И всё-таки даже как-то неприятно, что я ко всему привыкаю — следующую неделю меня успокаивает мысль о том, что если бы они действительно хотели меня убить, то уже давно бы убили. Мы с Пашей приходим к ним утром и уходим только после заката — у них больше еды, чище квартира, да и Паше там очень нравится. А я… я завороженно смотрю, как Никита аккуратно спаевает проводочки, и невольно улыбаюсь. У них есть старенькие компьютеры, вода и даже питьевая вода, свет и всё остальное, что бывает в нормальной квартире. Никите нравится, что я доволен, он явно не делал бы это иначе, он явно боится. А мне кажется, что эта штуковина подорвёт весь мир, мне кажется, что моя жизнь в один прекрасный момент станет счастливой, хотя я знаю, что это не так. Я почти не выхожу на улицу, и это явно хорошо на меня влияет — мне даже курить меньше хочется. Или это из-за свечки… Или, может, потому что мне очень нравится чувствовать себя здесь главным; каштановый, единственный (кроме Паши), кто не смотрит на взрывчатку с удовлетворением, заметно не хочет с этим связываться — он сидит с нами только за едой и иногда по вечерам, когда Кира зажигает свечку, а в остальное время либо работает, либо валяется в своей комнате, и все, кто проверяет, как он там, выходят оттуда какими-то подавлеными. Выходят, вздыхают и, нахмурившись, снова идут ко мне. Я им не нравлюсь. Впрочем, и не должен нравиться. Хватит об этом думать. Магазин… Магазин. Супермаркет. Туда идёт Кира, потому что на неё никто не подумает — и она очень горда своей ролью. Все очень сосредоточены, каштановый заперся в комнате, Паша сидит, закрыв лицо руками. Кира возвращается и говорит, что всё хорошо. Мы зловеще — так говорит Паша, я скалюсь на него, и он затыкается — улыбаемся, и лысый напоминает, что рано радоваться. Вечером я выхожу на крышу. Закуриваю. Смотрю на этот несчастный магазин. 18:59 «Сейчас», — приходит на телефон сообщение от Никиты. 19. Глухой взрыв. Стену с моей стороны выбивает. Я слышу, как внизу кричат. Затягиваюсь. Нервно улыбаюсь. Мне мало… Я рад, я доволен, но мне мало! Выдыхаю дым под нарастающий рёв сирен. Ещё. Ещё. Ещё. «Вымрите» «Вымрите» «Вымрите» Дохожу до дома, потому что невыносимо на это смотреть. Выкуриваю полпачки, пока не понимаю, что ещё одна затяжка, и я свалюсь без сознания. Я не понимаю… Мало, мало, мало, мало! Меня трясёт от злости. Я… должен… их. всех. убить. Я не могу. Мало. Касаюсь тлеющей сигаретой предплечья, пытаясь прийти в себя. Вспышка боли, и меня выключает.

***

Я не понимаю. Мы старались… ради этого?! Что я должен сделать?! Что?! Что вы от меня хотите?! Меня адски тошнит всё утро. Я не могу… это не проходит, блять, я не знаю, что с этим делать, я курю — ничерта, я пью — ощутимее, но всё равно хуёво, я не могу, что, что я должен сделать?! Через неделю я, как-то особо не думая, взрываю заправку. Красиво. На секунду даже отпускает. Вру, минут на пять. Минут пять мне хорошо. Потом мало. Я хочу, чтобы так было со всем миром. Я не могу уже даже просто смотреть на людей. Не могу. Ненавижу. Вымрите. Детдомовские спрашивают, что со мной не так, может, я передумал, может, я недоволен. Я скалюсь. Я недоволен тем, что не могу сделать так со всем миром. Хватит, пожалуйста, хватит. А им-то нравится, они готовы ещё. «Валяйте». «Всё в порядке». «Делайте». Может, это и есть то самое падение в бездну? Я не могу уснуть. Раньше мне надо было покурить перед сном — со временем, всё больше, но это работало. Теперь нет. Мне мало, сколько бы я не курил. Мне мало. И алкоголя мало. Всего мало. Я не могу. Я очень хочу успокоиться. Я устал. Я сижу на кровати, смотрю стеклянными глазами в пол, тщетно пытаясь придумать, что с этим делать. Неприятно стучит сердце. Голова болит. На бешенной скорости я несусь в ад. Я не соображаю. У меня вообще внутри ничего не осталось, кроме ненависти. Я уже даже ничего не боюсь. Хватит, пожалуйста, я устал, я хочу спать. Я ничего не сделаю. Ложусь, ворочаюсь, пялюсь в потолок. За ночь меня два раза тошнит. Паша, который никогда не ложится до тех пор, пока не убедится, что я сплю, неловко маячит рядом, не зная, что со мной делать. — Что случилось? — тихо спрашивает он, когда я во второй раз наливаю себе воды подрагивающими руками. — Ничего. Изрезанный выдыхает. — Если что, у меня всё есть, — имеет в виду он, конечно, снотворное. Я слишком устал, чтобы злиться. — Я сказал, что всё хорошо. — Как скажешь. Долго думаю о том, как было бы хорошо, если бы всё закончилось. На рассвете тело сдаётся, и я наконец засыпаю. Сколько это ещё будет длиться? Что будет потом? Мне кажется, все сумасшедшие в какой-то момент осознают, что они сумасшедшие, — обычно в такой, когда уже поздно. Я не выхожу на улицу, потому что знаю, что не выдержу, я знаю, что наброшусь с ножом на первого попавшегося человека, и всё будет, как тогда, только теперь я уже не сбегу. Окно в мою комнату задёрнуто пыльными подгаревшими шторами, поэтому здесь теперь ещё сильнее накурено. Паша кашляет и говорит, что у меня будет постоянно болеть голова. Паша прав. Детдомовские говорят, что я хожу всё время как будто под чем-то — и они правы, меня действительно жутко шатает, я очень слабо соображаю, и взгляд у меня абсолютно невидящий. Как-то вечером замечаю у изрезанного свежий шрам около артерии, спрашиваю, откуда он — Паша смотрит на меня несколько секунд как на сумасшедшего, затем в его болотных глазах появляется дикая, очень свойственная ему боль — он так смотрит, когда ему меня жалко. — От… тебя. Я молчу. Сглатываю. Тщетно пытаюсь вспомнить последние дни — туман, туман, туман. Мне до безумия страшно. — Ты не помнишь, да?.. — шепчет он и смаргивает слёзы. Я не помню. Да. Сажусь, смотрю на свои руки, царапаю их ногтями, пытаясь вернуться в эту идиотскую реальность. Ну давай, Иосиф, ну же. Зажмуриваюсь. Я не могу. Очень плохо. Очень страшно. Тело ватное. Ну же, приди в себя, пожалуйста! Паша открывает окно. Издалека доносится вой сирен. Мозг переклинивает. Мир исчезает, остаюсь только я внутри этого идиотского, бесполезного тела — его невыносимо жжёт. Резко и сильно провожу ногтями по плечу, на мгновение становится легче, затем ещё раз, ещё, ещё, я раздираю полность руки, шею, грудь, мне нравится это чувство лёгкой боли, до одури нравится, оно меня как будто наконец-то освобождает, я не соображаю и даже уже не вижу ничего, просто царапаю, царапаю, раздираю до крови, я не понимаю, чего касаюсь, я ничего не чувствую, кроме этой адской потребности убить это тело, я валяюсь на полу и бью по нему костяшками, сдирая их, меня касается Паша, но я только вздрагиваю и издаю какой-то невнятный протестующий звук, мне мало, мне мало, я не могу вывозить эту ненависть, она рвётся из меня, она жрёт меня изнутри, я не могу, я царапаю ещё и ещё, потом вдруг вспоминаю про ножик, но не могу его нащупать — видимо, Паша его во время убрал, злюсь, кричу, не в силах выносить это чувство, потом провожу ногтями по лицу и обнаруживаю, что оно мокрое, что я, кажется, плачу, выдавливаю из себя какой-то нечленораздельный безумный хрип, дёргаю плечом, с силой бьюсь головой о пол, и ещё, и ещё, раздираю шею, ноги, понимаю, что мои пальцы в чём-то, и, видимо, в крови, плечи, кричу, как плачущий ребёнок, и ещё раз, сильнее бьюсь головой…

***

Открываю глаза и чувствую, как Паша убирает руку с моей головы. Он явно плакал, причём плакал, видимо, долго, он смотрит на меня, моргает и нежно улыбается. Я хмурюсь. Очень болит голова. — Ты помнишь, что произошло? — осторожно спрашивает изрезанный, внимательно меня рассматривая. — Помню. Мы минуту смотрим друг на друга: Паша — с волнением и жалостью, я — просто устало. — Слушай, я всё что угодно сделаю… — начинает первый, поглаживая большим пальцем край одеяла. — Да что ты сделаешь, — выдыхаю я, поворачиваюсь на спину, потирая ладонью ушибленную голову. Прикрываю глаза. Наверное, пора идти к детдомовцам, что ж ещё делать. Осторожно приподнимаюсь, сажусь, рассматриваю руки — костяшки синие, запястья и пальцы побаливают, всё предплечье и плечо красные, где-то — засохшая кровь, кое-где даже совсем содрана кожа. Потираю глаза, встаю, иду, пошатываясь, к зеркалу — оттуда на меня смотрит какой-то довольно уродливый человек с красной полосой на всё лицо и всю шею, шея тоже в крови, лицо красно-белое, много где содраны прыщи. Грязные волосы и красные глаза. «Уёбище», — вяло констатирует внутренний голос. Мягко сказано. Сумасшедший. Что случилось? Что не так? Протираю кулаком зеркало. Я ненавижу это тело. Долго и пристально разглядываю себя. Да, я ненавижу это тело. Это оно во всём виновато. Это оно не выдерживает. Не выдерживает моё предназначение. Оно слишком слабое, слишком маленькое, слишком человеческое для меня. «Ты себя видел?..» — раздаётся в голове тихий Пашин голос. Он прав. Я не могу. Смотрю в свои покрасневшие карие глаза. Какой же жалкий. Какой же отвратительный. Блять, да тебя надо было убить первым! Я не люблю и никогда не любил себя это тело. Пора наконец-то с ним покончить, я устал от него — это не ненависть меня выматывает, ненависть — настоящая часть меня, это тело, это идиотское, мерзкое тело не может её выдержать, это от него я так устал, это оно мне всё время мешает! Облизываю губы, прикрываю глаза, опускаю голову. Да… наверное, и правда пора. — Я поеду, — негромко бросаю я Паше, выходя из ванной, — меня покачивает. — В смысле, куда? — он быстро подходит ко мне и хмурится. — Никуда. Просто. Поеду. Неважно. — Подожди, — изрезанный нервно выдыхает, — успокойся, пожалуйста, не надо… — Отстань! — хрипло рявкую я, вздрагивая, затем достаю ключ и начинаю нервно тыкать им в замочную скважину. — Я сказал, что поеду, хватит, не трогай меня. — Иосиф, пожалуйста, успокойся, — он жутко напуган, голос его начинает дрожать, — или можно я хотя бы с тобой пойду, куда ты там хочешь… — Отъебись, я сказал! — резко поворачиваю ключ, царапая пальцы, дёргаю ручку, оборачиваюсь, смотрю на него широко открытыми, безумными глазами. — Если ты пойдёшь за мной, я тебя убью. — Стой! — вздрагивая, кричит Паша, когда я уже начинаю выходить, хватает меня за рукав, я со всей дури бью ему по руке, он вскрикивает от боли, и я вырываю свою руку, секунду думаю, потом понимаю, что он пойдёт за мной, хватаю его за шею и с силой бью головой о стену — Паша издаёт какой-то нечленораздельный звук и опускается на пол, по щекам его начинают скатываться слёзы: — Ну пожалуйста… — он вяло протягивает руку и трогает меня за ногу. — Ну пожалуйста… Я наступаю ему на пальцы. Он морщится и хнычет от боли. Захлопываю дверь. Ухожу. Электричка методично стучит колёсами. Я выхожу на какой-то случайной станции. Деревня. Спрыгиваю с платформы и иду вдоль рельс. Иду, иду, иду. Ноябрь. Ноябрьские пустые поля, ноябрьский лес впереди. «Заберите меня отсюда», — тихо просит внутренний голос, но я не поднимаю голову, я смотрю под ноги. «Я вас очень прошу, заберите». «Заберите меня из этого тела». «Заберите». Только не плачь, Иосиф, только не плачь. Мне холодно. Мне страшно? Да не особо. Я смотрю на свои руки и закрываю глаза. Ненавижу. Заберите. Мне кажется странным, что я родился. Мне жаль, что я не справился. Наверное, я и должен был здесь оказаться. А где ещё? А что иначе я должен был сделать? Наверное, в этом и нет ничего страшного. «Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук», — доносится издалека. Я не хочу умирать. Я продолжаю идти. «Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук», — я вижу, как поезд поворачивает из-за леса. Я не хочу умирать. Не плачь, Иосиф, только не плачь. Я плетусь ему навстречу на подгибающихся ногах. «Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук», — он несётся на бешеной скорости. Я не хочу умирать. Хватит. Я встаю на рельсы.