Закаты эго

Тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, давящая тишина, которая поглощала даже собственное сердцебиение Дастина. Запах крови, только что такой невыносимый, теперь казался… нейтральным. Словно он стал частью воздуха, частью его самого. Дастин стоял, парализованный, глядя в темноту, где только что был мужчина. Его мозг отказывался обрабатывать произошедшее. Шейн стояла рядом. Ее дыхание было ровным, топор в руке опущен. Она не смотрела на Дастина, ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту, словно она видела там нечто, недоступное ему. В этой позе, в ее абсолютной неподвижности, было что-то жуткое, почти нечеловеческое. ДАСТИН. (его голос, когда он наконец заговорил, был лишь хриплым шепотом, словно слова царапали горло) Ты… ты… ты это сделала. Шейн медленно повернула голову. Ее глаза, блестящие в темноте, были бездонными, как колодцы. В них не было ни тени сожаления, ни даже намека на жестокость. Только… понимание. ШЕЙН. (ее голос был тихим, почти ласковым, но от этого становилось еще страшнее) Я сделала то, что нужно было сделать, Дастин. Он… он уже был мертв. Просто еще не знал об этом. А теперь… (она сделала шаг к нему, и Дастин почувствовал, как его тело инстинктивно отшатывается, но он не мог двинуться) …теперь он свободен. Как и мы. Она протянула к нему руку. Дастин смотрел на нее, на ее бледные пальцы, на едва заметные пятна крови на них. Он чувствовал, как его рассудок кричит, требует бежать, но его тело не подчинялось. Он был прикован к ней, к этой странной, пугающей девушке, которая только что хладнокровно убила человека. ДАСТИН. (его голос дрожит, он едва может выдавить слова) Свободен… от чего? От… от жизни? ШЕЙН. (ее губы растянулись в той самой тонкой, болезненной улыбке, которая теперь казалась ему частью этого кошмара) От страданий, Дастин. От выбора. От необходимости чувствовать. Это… это дар. Она коснулась его щеки. Ее пальцы были холодными, как лед, но от этого прикосновения по телу Дастина пробежала волна, странная, смешанная с отвращением и… чем-то вроде принятия. Он смотрел в ее глаза, и в них он видел не только безумие, но и что-то… родное. Что-то, что отражало его собственный, медленно умирающий рассудок. ШЕЙН. (ее голос стал еще тише, почти неслышным, но каждое слово проникало ему прямо в мозг) Ты чувствуешь это, Дастин? Как уходит страх? Как уходит боль? Как… как ты становишься чище? Он чувствовал. Чувствовал, как дрожь в его теле утихает, сменяясь странным оцепенением. Как паника отступает, оставляя после себя лишь холодную, пустую ясность. Он смотрел на пятна крови на ее пальцах, и они уже не вызывали отвращения. Они казались… естественными. ДАСТИН. (его голос был ровным, почти безжизненным) Я… я не понимаю. Как… как ты можешь? ШЕЙН. (она убрала руку, ее взгляд скользнул по его лицу, словно она искала что-то, что только что изменилось в нем) Привычка, Дастин. И… (она сделала шаг назад, отстраняясь от него, и Дастин почувствовал странное, острое чувство потери) …и необходимость. В этом мире, чтобы выжить, нужно быть готовым ко всему. Даже к тому, чтобы стать тем, кого ты ненавидишь. Она повернулась и двинулась вперед, вглубь туннеля. Ее шаги были бесшумны, словно она была призраком. Дастин стоял, парализованный, его мозг пытался осмыслить произошедшее. Убийство. Хладнокровное. И… он ничего не почувствовал. Ни отвращения, ни ужаса. Только… пустоту. Вдруг он почувствовал, как что-то теплое и влажное скользнуло по его руке. Он опустил взгляд. Это была кровь. Кровь мужчины, которого только что убила Шейн. Она была на его руке, смешиваясь с его собственным потом. И он не почувствовал ничего. ДАСТИН. (его голос был абсолютно ровным, почти механическим, но в нем прозвучала странная, новая нотка — не страх, а… понимание) Шейн… Она остановилась, не оборачиваясь. ДАСТИН. (он поднял руку, глядя на кровь, словно она была частью его самого, его голос окреп, стал глубже) Я… я чувствую это. Я… я чувствую ничего. Это… это и есть свобода? Шейн медленно повернулась. Ее глаза блеснули в темноте. И на ее губах появилась та самая, тонкая, болезненная улыбка. Но на этот раз… она была другой. В ней не было торжества или безумия. В ней было… признание. ШЕЙН. (ее голос был почти неслышным, но каждое слово прозвучало, как обещание, как приговор, как их новая, общая реальность) Добро пожаловать, Дастин. В твой… настоящий день рождения. Она протянула ему руку, и в этот раз Дастин не отшатнулся. Он медленно поднял свою окровавленную руку и вложил ее в ее холодные, испачканные кровью пальцы. Впервые за долгое время он почувствовал не страх, а странное, извращенное спокойствие. В этом аду они нашли друг друга. И это было их единственное, жуткое, но удовлетворительное начало. ВН. ЗАБРОШЕННЫЙ МЕТРОПОЛИТЕН – НОЧЬ Холодный, сырой воздух ударил в лицо, пахнущий плесенью, ржавчиной и чем-то неуловимо металлическим. Звук их шагов эхом разносился по бесконечным тоннелям, поглощаясь мраком. Стены были покрыты слоем слизи и граффити, которые в тусклом свете фонарика Шейн казались древними, зловещими письменами. Дастин шел рядом с Шейн, их руки все еще были сплетены. Его монтировка теперь казалась продолжением его собственной руки. Он чувствовал, как его тело адаптируется к этому холоду, к этой вони, к этой постоянной угрозе. Страх не исчез полностью, но он трансформировался – стал холодным, расчетливым, как лезвие. ДАСТИН. (голос звучит глухо, но без прежней паники, почти с любопытством) И что, Шейн? Теперь мы… мы что, бомжи? Или… или герои нового мира? Только без плащей. И без суперсил. Хотя, знаешь, способность не блевать от запаха гниющих кишок – это, наверное, тоже суперсила. В этом мире. Шейн коротко усмехнулась. Звук был сухим, как шорох опавших листьев. ШЕЙН. (ее голос, низкий и ровный, отдавался эхом) Бомжи? Герои? Дастин, ты все еще мыслишь категориями старого мира. Здесь нет ни того, ни другого. Здесь есть только… (она остановилась, ее фонарик выхватил из темноты ржавый вагон метро, искореженный, словно его жевали гигантские зубы) …здесь есть только выжившие. И те, кто не дожил. Она потянула его за собой к вагону. Внутри было еще темнее, но Дастин чувствовал, как оттуда веет чем-то… теплым. Неприятно теплым. ДАСТИН. (его взгляд скользит по искореженному металлу, по следам когтей на стенах) А что, если мы… мы не выживем? Что если это просто… отсрочка? Ну, знаешь, как в фильмах. Герои бегут, бегут, а потом их все равно настигает. Только без пафосной музыки. ШЕЙН. (она отпустила его руку, ее пальцы скользнули по холодному металлу вагона, словно она чувствовала его боль) Всегда есть отсрочка, Дастин. Вопрос в том, как ты ею воспользуешься. И, знаешь, в этом мире нет пафосной музыки. Только… (она прислушалась, и Дастин услышал тихий, едва различимый скрежет из глубины тоннеля) …только симфония выживания. Она толкнула дверь вагона. Та со скрежетом подалась, открывая внутренности – сиденья были разорваны, стены исцарапаны, а на полу виднелись темные, засохшие пятна. ДАСТИН. (его ноздри дернулись от запаха) О, черт. Здесь, кажется, кто-то… обедал. И, судя по запаху, это был не йогурт. ШЕЙН. (она шагнула внутрь, ее топор поднялся) Это… это было давно. И, знаешь, Дастин, иногда, чтобы выжить, нужно просто… (она резко остановилась, ее взгляд устремился в темноту в конце вагона) …нужно просто найти себе дом. Даже если он пахнет смертью. В глубине вагона мерцал еще один тусклый свет. Он был слабее, чем тот, что они видели раньше, но он был стабильным. Не мигал. Не дрожал. ДАСТИН. (его сердце, которое только что успокоилось, снова начало биться быстрее) Что там? Еще один… сюрприз? Или… или это наш новый пентхаус? Шейн медленно двинулась к свету. Ее шаги были осторожными, но уверенными. Дастин последовал за ней, его монтировка поднята. Он чувствовал, как напряжение нарастает, но теперь это напряжение было другим – не паническим, а… предвкушающим. Когда они подошли ближе, свет стал ярче. Он исходил из небольшой ниши в стене вагона, где стояла самодельная лампа, сделанная из банки и каких-то проводов. Рядом с лампой лежали несколько пустых консервных банок, обрывки ткани и… небольшая, пожелтевшая фотография. Дастин опустил монтировку. Он смотрел на фотографию. На ней были изображены мужчина и женщина, улыбающиеся, держащие на руках маленького ребенка. Их лица были полны счастья. Счастья, которое казалось таким далеким, таким нереальным в этом мире. ДАСТИН. (его голос был тихим, почти нежным, в нем прозвучала странная, болезненная нотка) Они… они были счастливы. Здесь. Шейн подошла ближе, ее взгляд скользнул по фотографии. На ее лице не было никаких эмоций, но Дастин почувствовал, как что-то изменилось в воздухе между ними. ШЕЙН. (ее голос был ровным, но в нем прозвучала какая-то странная, почти человеческая грусть) Счастье… это просто иллюзия, Дастин. Красивая. Но… (она прикоснулась к фотографии, ее палец скользнул по лицам) …но недолговечная. Особенно здесь. Она убрала руку. Ее взгляд снова стал холодным, расчетливым. Она оглядела нишу, словно оценивая ее пригодность. ШЕЙН. (ее голос был твердым, как камень) Здесь… здесь мы можем переждать. На какое-то время. Здесь их меньше. И, знаешь, Дастин… (она повернулась к нему, и в ее глазах, несмотря на холод, мелькнул отблеск чего-то, что Дастин не мог распознать – то ли усталости, то ли… привязанности) …иногда, чтобы выжить, нужно просто найти себе уголок. И не думать о завтрашнем дне. Дастин посмотрел на фотографию, затем на Шейн. Он чувствовал, как в нем борются два начала – старый Дастин, который хотел плакать, кричать, вернуться в свой прежний, пусть и сломанный, мир. И новый Дастин, который чувствовал лишь холодную ясность, странное спокойствие и… голод. Голод не по еде, а по выживанию. По тому, чтобы быть. ДАСТИН. (его голос был низким, почти шепотом, но в нем звучала новая, пугающая решимость) А что… что потом, Шейн? Когда мы… когда мы переждем? Шейн медленно подошла к выходу из вагона. Ее силуэт растворился в темноте тоннеля. ШЕЙН. (ее голос донесся из мрака, холодный, как лед, но с оттенком странного, почти манящего обещания) Потом, Дастин… потом мы пойдем дальше. И, знаешь… (ее голос стал еще тише, почти неслышным, но он прозвучал, как приговор, который они приняли вместе) …потом мы найдем тех, кто это сделал. И покажем им, что такое настоящий день рождения. Дастин стоял в тусклом свете лампы, глядя в темноту, куда ушла Шейн. Он чувствовал, как его рассудок, словно разбитое зеркало, собирается по кусочкам, отражая новую, ужасающую реальность. Он был один. Но он был готов. Готов к тому, что принесет завтрашний день. Готов к тому, чтобы чувствовать ничего. И готов к тому, чтобы выживать. И это было его новое, жуткое, но окончательное удовлетворение.