Часть 1 Д.С.

Это случилось вообще внезапно. Хотя чего тут внезапного — рок-н-ролл, таблетки, дым чужих квартир, кто-то спит на полу, кто-то читает Бодлера вслух, кто-то врет, будто всё под контролем. Я крутилась в этом долго. Привыкла. Сопротивляться не хотелось. Да и зачем? Всё плывёт, всё размыто. И вдруг — пацан. Маленький. Смешной такой. Бежит среди нас, потерянных, как будто из другого фильма. Я села рядом, даже таблетку не успела проглотить. Держу его ладошку — крошечную, теплую, как у котёнка. — Малыш, ты чего здесь? — спрашиваю. Тихо. Почти шёпотом. Сама не верю, что со мной это происходит. — Это папа меня привёл, — говорит он. Чисто так, светло. Улыбается. У меня внутри что-то рвётся. Кто его притащил? Какого чёрта он здесь, среди этих тел, этих полурастаявших теней? Но на него не злишься. В этих глазах было больше жизни, чем во всех нас вместе взятых. Пацан убежал. А я осталась. Встала с пола, пошатнулась. Среди людей — как будто в воде. Как водоросль, да. Всё фальшивое вдруг стало. Все эти лица, руки, слова. Одноразовые. И я такая же — одноразовая. На сегодня, на ночь, на выдох. Светлая макушка, вот кто был настоящим. Он один. И это вдруг стало страшно. Мне снова протянули ладонь — в ней марка. Как всегда. И я, конечно, взяла. Потому что если уже осталась здесь — то до конца. Мне некуда было идти. Я привыкла к этим мутным. Они были как семья. Родные. По несчастью. Я стала забывать, кто я до этого. Как звали ту девчонку, которая играла в рок, а не пряталась в дыму. Но странное дело — этот мальчик. Он остался во мне. Как будто вышиб из меня остатки сна. Как будто сказал мне без слов: «Ты живёшь не здесь. Ты просто залипла». И, может, я это тогда и не поняла, но назад дороги уже не было. Разноцветный квадратик — кислота — лежал у меня на языке. Обычно я закладывала его под язык, а потом вытягивала обратно, по чуть-чуть, как будто пробовала на вкус это дерьмо. В кухне, совмещённой с залом, человек шесть. Кто-то уже ушёл в своё летающее путешествие, сидел, обняв батарею, глаза стеклянные. А кто-то, как я, только начинал — наблюдал, слушал, ждал, когда поплывёт. Но хуже всего было не это. Хуже всего — снова увидеть того самого пацана. Он бегал между нами, как будто ничего не происходит. И вдруг — сквозь басы, сквозь гул, сквозь весь этот наркотический шум — я услышала плач. Детский. Чистый, беззащитный. Я не знала, реальный он или уже в голове. Может, марка начала действовать. Может, я схожу с ума. Неважно. Но я не могла это слушать. Я оттолкнулась от стойки и пошла к выходу. Спокойно. Без истерик. Парни, что торчали на диване, проводили меня глазами — не то с вопросом, не то с равнодушием. Им-то пофиг. Тут все одноразовые. Я — одна из них. Ушла — ну и чёрт с ней. Через полчаса появится новая — блондиночка с сиськами, глазами, губами. И кто-нибудь обязательно отведёт её в спальню и трахнет под дорожку, не моргнув. Я знала, как это работает. И всё равно ушла. Потому что даже на фоне всей этой дряни — детский плач оказался громче. Как только свежий воздух влетел мне в нос, я закрыла глаза. Стояла, будто на краю бассейна, а подо мной — Марианская впадина. Спина гудит, пальцы еле слушаются. Не домой — точно нет. Но и остаться там внутри не могу. Меня просто несёт. Замок на заборе — как враг. Я возилась с ним, как будто с гранатой. Вышла. Дверь не закрыла. Пусть соседи смотрят. Пусть видят, как выглядит настоящий срач. Настоящая смерть на медленном огне. Глаза перестали различать, где телефон, где асфальт. Всё в одной плоскости. Вызвала такси, хотя понятия не имела, куда ехать. Два шага влево. Четыре назад. Снова закрыла глаза — и всё, калейдоскоп, цветной кисель, всё пульсирует. Не то в голове, не то снаружи. Даже ночь дышит. Свет от фонаря режет, как бритва по глазам. Открыла — пожалела. Закрыла — началось. Мои ладони сами полезли в волосы, будто искали кнопку «выключить». А я смотрю на них и не понимаю — они дрожат, или весь мир дрожит? И вдруг — слёзы. Просто катятся. Без команды. Без причины. Меня мотает. Изнутри будто вытаскивают сердце через позвоночник. Я не чувствую ног. Спины нет. Пола нет. Я умираю? Паника бьёт, как лопатой в лицо. Я лежу на асфальте, свернувшись, как зверёныш. И рыдаю. Реально рыдаю. Не потому что жалко себя. А потому что так нельзя. Нельзя вот так взять и сдохнуть — возле грёбаного притона, в каком-то московском дворе, под шорох шагов, под плевки. Сколько всего пройдено. Столько сцен, песен, переломов. Ради чего? На ногах стоять не могу. Пытаюсь — руки в воздухе как антенны, пытаются поймать хоть что-то. Машина тормозит рядом. Такси, вроде. Чувак молча поднимает меня. Осторожно, будто я фарфоровая. Я села. Нет, меня посадили. Плавлюсь. Говорить не могу. — Диана, вы не умираете, — говорит он спокойно. Вот ведь мразь добрая. Я не ответила. Лицо его расплывалось. Как мороженое на батарее. Плавится и капает. Я прикрылась руками. Бормотала что-то в ладони. Слова без смысла, как мантра. Я не умерла. И это было странно. Он, наверное, какой-то бог среди таксистов. Или просто знает, как вытаскивать людей. Включил тихую музыку, без слов. Правильный ритм. Не дал мне развалиться прямо в кресле. — Умру — и, сука, с того света тебя охранять буду, — тихо пробормотала я. И поверила в это. Я панически боялась умереть. Прямо тогда. Прямо в салоне. Прямо в чьей-то машине. Слюни, слёзы, трясёт. Тело — не моё. Пальцы как у манекена. Я бьюсь лбом в переднее сиденье, как будто хочу вспомнить, кто я вообще. Он ехал. Медленно. Без слов. На фоне города, который я снова начала ненавидеть. Ненавижу Москву. Ненавижу, что она глотает и жует. И что всё время кто-то соглашается быть проглоченным.

***

Это был, наверное, апрель. 2009. Я уехала в Америку. Думала — навсегда. Хотела просто стереть Москву из памяти. И не только Москву. Россию. Всю эту привычную, затхлую боль. Сложный период — это мягко сказано. Я тогда вышла из ада, в котором варилась слишком долго. Первый день за океаном — я не встала с кровати. Вообще. Ни на секунду. Двенадцать часов я просто выла в потолок, вжимаясь лицом в подушку. Это не метафора — я орала. Изо всех сил. На всю глотку, как будто кто-то выдирал из меня нервы пинцетом. Левая сторона кровати промокла насквозь. Пот, слюна, слёзы, сопли — всё вперемешку. Я не знала, где одна жидкость заканчивается, а другая начинается. Я вырывала волосы из головы — пучками. Ноги были ободраны в кровь. Ногти — под ноль, до мяса. Грызла, пока кожа не трескалась. Я била себя по ногам кулаками, материла всё живое, что вообще когда-то дышало. Было страшно, потому что я не играла. Я бы в тот момент реально всех порвала. Себя — в первую очередь. Всё внутри кричало: «Нахуй это всё. Найди дозу. Просто — найди. Всё станет легко». Но каждый раз, когда эта мысль начинала грызть, всплывал он. Этот пацан с тёплой макушкой. Мальчишка, которого я встретила когда-то посреди мутной, кислотной вечеринки. И всё — меня снова рвало. Не телом — изнутри. От стыда. От страха. От того, что даже под кайфом я была бы хуже, чем тогда, когда он стоял передо мной, такой настоящий. Я купила билет. Не помню, как. Просто нажала что-то в ноутбуке. Утром — уже в самолёте. С трясущимися руками, с чёрными кругами под глазами, с адским гудением в голове. Не спала трое суток. Глаза закрывала — начинали галлюцинации. Лица, образы, звуки — как будто мозг включил кино без режиссёра. Но как только я ступила на американскую землю — что-то поменялось. Воздух стал другим. Нифига не чище — просто другим. Внутри как будто что-то щёлкнуло. Не надежда — нет. Просто тишина. И мне было нужно именно это — тишину. Потом я влюбилась. Глупо, как обычно. Высокий, светловолосый, с глазами, будто ночь в горах. Помог с квартирой, с документами. И всё — понеслось. Я была без ума. А когда всё случилось, когда осталась одна, он исчез на пару недель. И тут я узнаю, что беременна. И это была точка. Разворот. Я больше не курила. Не пила. Не брала даже аспирин без крайней нужды. Я боялась сорваться. Боялась, что если снова увижу марку или понюхаю дым от косяка — потянет. И всё, ребёнок погибнет. Или, что страшнее — выживет, но с матерью, которая всё проебёт. Я тряслась. Не от гормонов. От страха. Я, которая держала сцены, гастроли, мужчин, женщин, группы — не была уверена, что справлюсь с ребёнком. Мне казалось, что если он заплачет — я заплачу сильнее. Что если он потеряется — я не найду. Что если он посмотрит на меня — увидит внутри дыру. Я боялась, что просто не смогу быть хорошей матерью. Не хватит меня. Не хватит любви. Не хватит воздуха. Я боялась себя. И в тот момент я поняла — всё, что было до, больше не важно. Никакие песни. Никакие залы. Никакая Москва. Теперь был только он. И я. И страх не облажаться.

***

— He’s not alone, — сказал доктор, улыбаясь, пока водил датчиком по моему животу. Я чуть не фыркнула. Это что, шутка? — You will have twins, — повторил он, как будто между делом. А я просто лежала и смотрела в потолок. Двойня. ДВОЙНЯ. Мне уже хотелось бежать. Или хотя бы закурить, чего я, слава Богу, больше не делала. Я пыталась улыбнуться, но всё тело было ледяным. И тут он — видимо, из тех, кому не чуждо чувство юмора: — Wait, I think I see one more… В этот момент я реально впала в ступор. Меня вырубило. Внутренне. Мозг как будто вышел покурить.

***

Сколько часов длились роды — я не помню. Честно, мне кажется, я снова начала верить в Бога. Или, по крайней мере, в то, что есть что-то выше, чем боль. И что-то сильнее, чем страх. Я не жалею ни секунды. Вчера им стукнуло по восемь. Большие. Красивые. Шумные. Такие настоящие, что иногда мне кажется, я придумала всё, что было до них. Всё, что было без них. Я живу ими. И буду жить ими, пока бьется сердце. Но если быть честной — первый год я вообще не была уверена, что имею право называться матерью. Я не чувствовала себя ею. Я жила, будто в засаде. Боялась. Постоянно. Боялась не справиться. Боялась, что сойду с ума. Что подведу их. Что они заплачут, а я не услышу. Что они вырастут и не простят. Я не умела быть мамой. Умела быть всеми. Любовницей, сумасшедшей, снайпером, Господи прости. А мамой — нет. Но я была рядом. Маленькие ручки, крошечные носы, их едва слышное сопение.  Я засыпала у кроватки. Любой их крик будил меня как удар молнии. А когда начали резаться зубки… Господи. Хотела бы я сказать, что справлялась достойно. Но это были бои без правил. Без сна. Без нервов. С одной любовью. На ободранных коленях и с запекшейся улыбкой. Но мы выстояли. Шпана у меня с характером. А характер — это всё, что я умею передавать по наследству.