Часть 2 С.Я.

Я была счастлива, правда. Не в том, кричащем, концертном счастье — а в таком… полузадушенном, настольном. Когда сидишь, и капает чай из ложки, и ты вдруг понимаешь, что тебя любят. Что ты кому-то — целый смысл. И, может, это правда — быть любимой легче, чем любить. Но вот только кого любила я? Старая история. Давняя, пыльная. Та, что бередит только иногда, раз в пять лет, будто случайная открытка выпадает из книги. И на ней — лицо. Девушка. Песня. Боль. Кто, кроме меня, вообще помнит её? А я — да и то, по праздникам. Или в такие ночи, как эта.

***

2004 г. Я больше не могу ужиться с Дианой. Хотя точнее будет — с Аветисян. Мы с ней как две рубленые ноты, всё мимо такта, всё вразнобой. Ссоры, как ритм — отточены, остры. Мы дома вдвоём, но будто по разные берега. Осталось три тарелки, две кружки и полный шкаф непонимания. И посуда, кстати, действительно бьётся. Миф, говорят. А у нас — правда. Ревность — её конёк. Я же — наоборот, молчу, терплю, как будто мне за это кто-то зачёт поставит. Я, знаешь ли, стараюсь быть мягче. Я и голос-то повысила за всё это время всего пару раз. Но когда она кидается упрёками за слова, сказанные мною тригода назад… злость закипает внутри, как кофе в турке. И убегает, как тогда — всё через край. Всё мимо смысла. Я не пишу. Совсем. Где-то там я закончилась как поэт. Где-то между концертами, любовями и этой квартирой. Я обрывалась и терялась в чужих текстах, в чужих руках, в её молчании. Люблю ли я Диану? Люблю. Обеих. Вот сижу на своей кухне. Лампочка жёлтая, мерцает. Тишина. Даже муха не жужжит. Я бы сейчас и лисов пустила — лишь бы кто-то пришёл. Хоть кто-то. А я обычно устаю от этих гостей, от этих разговоров про «а как песни пишите?». Я пью. Не пьянею. Старая музыка включена на заднем фоне, а я заливаю в себя ещё одну рюмку. И ещё. Потом — прямо с горла. Потому что иначе не заглушить. Потому что мысли — как стекло под кожей. Их слышно. Очень. Я падаю лицом в стол. Не рыдаю — просто глушу всё внутри. Чтобы не чувствовать. Чтобы не решать. Потому что, Господи, я не могу выбрать. Я хочу Динку. Свою Динку. Ту, настоящую. Ту, что пела для меня и смотрела так, будто я — вся её страна. А не эту новую, пусть и добрую, пусть и нужную. Эту, что хочет увидеть море и тысячи чужих горизонтов. А я хочу — одну гитару, одни руки, один голос в темноте. Я тону в этих именах. Диана. Диана. И сама себе уже не верю. И себя — не слышу. Но знаю точно одно: Без неё я — не пишу. «Я люблю дьявола, который проигрывает», — сказала мне как-то одна знакомая. И я вдруг поняла: да, я люблю того, кто медленно, методично убивает себя. Я люблю её. Мне больно. Сука, до рёва трудно — смотреть, как она превращается из человека в сосуд. В безликую оболочку, в чей-то крик о помощи, в ящик Пандоры, который трогать нельзя. И я, как проклятая, смотрю — и ничего не могу. Ни обнять. Ни остановить. Ни вытащить. *** — Свет, видно же, — вдруг тихо сказала Динка.  — Сама просила кусать… Я натягивала на себя свитер — прямо поверх её растянутой футболки. Что было пару часов до этого — сейчас не вспомню. Не потому что не хочу. А потому что всё это — как сквозь вату, сквозь стекло времени. И, честно, не в ней дело. А во мне. Мне было почти сорок. Я не хотела бы сейчас вспоминать, как жила тогда Диана. Но, наверное, надо. Она снова исчезла. Спряталась в своей душной, узкой, московской квартире. В городе, который, возможно, она любит даже больше, чем Петербург. И вдруг — два дня. Две ночи. Она в городе. Концерт. Я жду её — в её же гостинице. Секс без любви. Просто чтобы быть рядом. Просто чтобы не забыть, как это — чувствовать. Хотела ли я этого? Да. А она? Наверное. Она забежала в ванную, вернулась — сухая. Смотрит. Нервная. И я вижу — всё по кругу. — Нос вытери… — шепчу я, прежде чем поцеловать её. Она смотрит в упор. — Хочешь? — спрашивает резко. С этой её дурацкой улыбкой. И я всё понимаю. Сразу. — Иди нахуй, Дин, — отвечаю почти по-доброму. Почти с любовью. А потом — тишина. Домой, обратно к Аветисян. И снова ссоры. И снова пью. И всё это — как калейдоскоп боли. Я ведь не лучше. Я точно такая же. Просто другой фасон разбитости. Мы обе были на дне. Мы обе там жили. Ненавижу ненавидеть. Это всегда слишком по-злому. Люблю любить. Это по-доброму. А я всегда выбираю второе. Даже если от этого только хуже. Я люблю свою жизнь. Свою музыку. Своих женщин. Но до самого конца, несмотря ни на что — я люблю только её. Одну. Спасибо. Это конец.