Часть 5 Д.С.

Сигарета была первой мыслью по утрам. Я выходила из квартиры, которая вроде бы моя, но при этом будто и не совсем. Чужая, заледеневшая. Не по прописке, по ощущениям. Город жевал меня на завтрак, но я привыкла. Вся эта взрослая правда с ее кусачими зубами — давно не страшна. Скорее наоборот: уже своя. Только иногда она отступает, отпускает челюсти, делает вид, что забыла про тебя. Это всегда временно. Маневр. Отложенная смерть, которую умеет придумать только жизнь. Когда я сорвалась в Москву, ветер стал бить по лопаткам. Сначала чуть, как предчувствие. Потом резче, как предупреждение. Я подумала: а что если и Гуся с собой? Стащить её с её уютной Невы, выдрать из привычного мира с пельменями и книгами и кинуть вместе со мной на Патрики. Посреди этих заляпанных асфальтовых дорог, по которым ходят чужие люди, похожие на прежних знакомых. Оля, как всегда, улыбалась — её «давай» было с ветром. Смеялась, как будто всерьёз. Собиралась. Почти выехала. Забыла паспорт. Всё. Не поехала. А я трындела — всё про столицу, про сердце страны, про ладонь, на которую можно сложить целую жизнь. Глупо. Мелко. Раз. Два. Оли нет. Как будто кто-то хлопнул дверью, сцена закрылась, свет погас. Только не было никакой сцены. И хлопал никто. Был трамвай. Было её тело. Она перебегала пути. Глупо. По-обычному. По-своему. И я провалилась. Насквозь. Вдруг перестала петь. Начала писать. Стихи, не песни. Тексты стали грубыми, как подошва солдатского ботинка, но их почему-то хотелось читать. Даже мне. Даже вслух. Голос мой — не песня, а ржавый нож. Не распев, а разрез. Это удивляло, даже тех, кто мной не интересовался. Но Гусина смерть не отпускала. Не по-человечески, а по-животному. Она лезла в рот, в кожу, под ногти. Хотелось выть, разрывать что-то внутри, чтобы стало легче. Но легче не становилось. Я не верила, честно. Просто не хотела верить. Это был крах. Бесформенный, тихий, безымянный. Я тогда поняла: если в человеке что-то умирает — то надолго. Иногда навсегда. И тогда взрослая правда раскусила меня пополам. Без крика, но с хрустом. Я оказалась внутри какой-то вязкой, мутной каши — с точно такими же раскусанными людьми, как я. Каждый пережеван жизнью, проглочен и выплюнут. Было страшно. Даже не за себя — страшно за то, что внутри, что больше не слышит твой голос. Что-то громче меня стало выть — и я поняла, это не город, не метро, не сирены. Это я. Я не помню, как покрестилась. Только помню, что выбрала себе имя — Сашка. По-женски тонкое, по-мужски упрямое. Ударное. На «а» в конце — как обещание, что я еще что-то значу. Это вечное, на грани паники, желание вернуть — рвало. Тянуло под кожу и обратно наружу. Я почему-то думала раньше, в подростковом возрасте, что смерть близкого — это драма на два дня. Я представляла себя: женщина в черном, вуаль, сеточка на шляпке, слезы сдержаны. А потом жизнь, как вознаграждение за утрату. Деньги покойного мужа, новая глава. Всё по-человечески. Но в реальности я была другим персонажем: зашуганная, выплаканная, скрипящая чужой жизнью. Москва — уже не столица, а воронка, в которой я тонула, не то в вине, не то в собственных слезах. И никто не спасал. Сейчас меня почти ничем не удивишь. Не потому что «я сильная», а потому что стало неважно. Сквозь серую пелену взросления всё теряет контур. Смерть — пережиток. Идешь дальше. Только дальше — это всё чаще кладбища. Встречи с забытыми людьми на могилах тех, кого не забыл ни на час. «Вы тоже знали Олю?» — спросил мужчина. Стоял рядом, лицо будто знакомое. Я сидела на скамейке, курила у её могилы. «Наверное, — ответила я, — а вы?» Он кивнул. Мы оба не знали, кто больше знал. Я знала то, что она позволяла знать. И мне этого хватило, чтобы влюбиться в неё, как в поэта и человека. А потом потерять. Сразу. С грохотом. Навсегда. «Мы как-то были вместе на вашем концерте...» — сказал он. И мне вдруг стало тесно внутри. Как будто снова задыхаться. Ужасно неловко понимать, что часть тебя теперь под землёй, а ты всё еще здесь. Пишешь песни, поешь, выглядишь живым. Но внутри — ничего не живёт. Только тлеет. Он замолчал, я замолчала. И как-то само собой, изнутри — не голосом, а будто болью в голове — вылезло: «Поговори со мной, Ольга, о том, как дети растут. Скоро будет зима, а ты останешься тут. А на ёлках всё те же игрушки, что в прошлом году...» И я завыла. Не плакала. Выть — честнее. Через время он оставил цветы и ушёл. Не сказал ни слова. Я так и не поняла, кто он был. Мужчина с глазами, спрятанными под кепкой шафера, стоял долго. Проводил большим пальцем по тонким ножкам двух гвоздик. Казался спокойным, почти приятным. Таким, какими бывают люди, которых ты мог бы полюбить, если бы жизнь разрешила чуть дольше постоять рядом. Я и, наверное, ещё с десяток таких, как я, растворились в городе. Потерялись в пальто и толстых свитерах. В чужих квартирах, чужих мыслях, чужих делах. Каждый носил в себе Олю, кто-то — на шее в кулоне, кто-то — в сумке со стихами, я — в ребрах. Там, где всё давно болит. Я помню её запах — смесь духов и букета, в который набросали всё подряд. Помню, как она курила при каждом удобном и неудобном случае. Мечтала о море, но боялась открытой воды. Не любила пиво, щебетала, как птица, улюлюкала и часто говорила глупости, чтобы потом смеяться над своей же глупостью. Несуразная, смешная, до слёз пронзительная. Добрая до абсурда. Иногда закрываешь глаза, и она — рядом. Как всегда: поправляет квадратные очки, меняет свою щенячью улыбку на хмурый взгляд. Делает вид, что взрослая. Хотя нет — она и была жутко взрослой. Внутри. А её стихи... Господи, её стихи. Местами неуклюжие, местами гениальные. Местами — про нас, местами — про вечность. Я даже иногда завидовала: как она могла так просто и грязно писать про любовь, как будто любовь — это не чувство, а улица, по которой ты каждый вечер возвращаешься домой. И каждый вечер — разная. Светлая была. Не «была» даже, нет. Есть. Просто не с нами. И прожила свои тридцать так, как будто на плечах у неё — не годы, а два десятка чужих жизней. Уставших, но честных. Слишком честных. И говорить теперь: «Ай, какая девушка была, жалко, жалко» — не имеет смысла. Она не для жалости жила. Не для того, чтобы её хоронили словами, от которых во рту пусто. Она жила — так, чтобы сердце надрывалось. Своё и чужое. И ушла — без слёз. Как уходит свет. Беззвучно.