Часть 4 С.Я.

Хорошая, старая история. В отличие от других — я могу рассказывать её тысячу раз, и, думаю, даже с налётом времени она не станет хуже. Даже наоборот — мягче станет, прозрачней. Как вино. Или пыль на пианино. Питер. 1993 год. Город, будто занесённый ветром до самого горла, и ты идёшь, кутаешься, а внутри всё пылает. Знаковое место. Знаковое время. Я знаю. И история — не об этом. Хотя… она даже не совсем про нас с Динкой. Не про нас, тогдашних: с гитарой и скрипкой, по кабаре, по кухонным сценам, по смешным казино, где вино пахло мылом и свободой. Эта история — о моей мамуле, Лиечке. И о Магадане. Втором. Я говорила уже, что их было два? Первый — чтобы выжить. А второй — чтобы понять, что выживание тоже можно любить. Он был залётный, нужный. И, может быть, с красивым концом.  Моё желание уехать к Динке росло во мне, как ртуть. Тихо, исподтишка, под сердцем. Я уже не могла дышать — всё кричало: «Беги!». И вот, срываюсь. В никуда. Мамулечка ловит меня в дверях. Слово, два. Колкие, тяжёлые. Я отвечаю тем же — по-молодому, по-глупому. — Вся в свою непутёвую мать, — срывается с неё. Не со зла. По инерции. А потом — тишина. И всё. Что значит непутёвую? Мамуля вовсе не была такой. Совсем. И тут — будто кто-то в голове разбивает зеркало. Пазл, который всю жизнь я не могла сложить — вдруг рассыпается окончательно. Я стою. Глаза бегают. Мысли скачут. Никак не могу ухватить. Помню: смотрю на маму. И у неё в глазах — страх. Не гнев, не обида. А именно страх. Будто я сейчас уйду — и пропаду. Будто не вернусь. Будто всё. Конец. — Что? — даже не спрашиваю, а выдыхаю. Слов нет. А она молчит. И мне вдруг так плохо стало. Так… Не снаружи. Внутри. И всё. В этот миг весь мой мир… переворачивается. И вот — странное дело. Пазл вдруг собирается. Целый. Я понимаю всё. Сразу. Без слов. И не знаю — легче ли стало. Без злобы. Без криков. Мама — как всегда, по-своему: спокойно, с мягкой усмешкой, с этим своим неповторимым юмором, за которым прячется что-то гораздо большее. Объяснила. Всё. Тихо, ровно. И я не стала делать вид, что восприняла это с лёгкостью, с ухмылкой — мол, ха, пустяк! Нет. Осадок остался. Такой — горький, немой. Где-то под языком. На губах. В груди. Я уехала в Магадан — и думала об этом постоянно. Словно кто-то подкинул в багаж мысль, которая теперь трещит и гремит при каждом шаге. А в голове — каша. Вспышки. Вырезки. Моменты, вырванные из ниоткуда, влетели как птицы, оставили след на стекле памяти. *** — А может, ты и не её дочь, — сказал Мишка. Буркнул почти шёпотом. В кафе стояла такая тишина, что даже чашки дышали аккуратнее. Зима. Седьмой курс. На плечах не просто халат, а груз — будущей медицины, ночных смен и бесконечных детей. Мне было двадцать с чем-то. А внутри — двенадцать. И слышать такое — было почти смертельно. Я вспыхнула, конечно. — Да не может такого быть! — выдохнула в лицо, но всё ещё стараясь быть интеллигентной. По-сургановски. С гневом, но сдержанным. Я начала говорить быстро, цепляться за аргументы. Про нос. Про походку. Про эту лёгкую развалочку, будто мы всю жизнь шли против ветра. Про характер — вот это, думаю, самое важное. Потому что даже если и не по крови — мы одной судьбы, одного горя.  Это не генетика. Это наше. Сургановское.  *** И ведь мои отношения с мамулей стали крепче, чем раньше. Да, уехала в этот чертов Магадан, прости Господи. Привезла девчонку в Питер, кормила тем, что мамуля наварит. И после всех моих выходок, мамуля не относилась ко мне, как к дуре. А я к ней, как и всю жизнь, с уважением и безмерной любовью.  Помнится ребята спохватились искать мою родную мать. Мне это вовсе было не нужно. И честно, было не интересно. Я уже и приняла свой профиль и нос легким клювом. Ну а ребят это не смутило. Искали долго, по всему Петербургу. И не представляете, нашли! По бумагам, по распискам. Встречаться с ней у меня желания не было от слово совсем. Ну а когда о моей семейной тайне знали все, можно сказать по такому же принципу расписок и бумаг решили снова ее найти. Нашли. Посмертно. Оно и было ясно. Женщина пьющая, но и в возрасте она пила не меньше.  *** Мне было около 5 лет. Бабушка спорила с мамой, хотела увидеть внука. Вкус являлся сыном от прошлого брака. А отношение нашей семьи с женой бывшего мужа совершенно не шли в лучшую сторону.  Я ходила по квартире, думая, что новый сарафанчик нужно расходить в прямом смысле. Темно красный сарафан был важной покупкой для меня самой. Красивущиий, не представляете. И я, малютка, уже тогда желала хвастаться таким чудом перед каждым.  Разлад между мамой и бабушкой закончился важной фразой. «Он же мой единственный внук!». И тут я встала колом. Маленькая девчушка с небольшим количеством косяков по развитию уже тогда что-то заподозрила. И тогда уж мой пазл начал ломаться.  — Бабушка, как он единственный? А я? — спросила, впервые сбросив с мыслей сарафан.  — Светочка, ну он же внук, а ты внучка, — сказала бабушка, пока совсем не добрый взгляд мамули сверлил ее.  Кажется я тогда даже забыла об этой ситуации. Просто растворила где-то внутри.  Вспомнилось это всё вдруг. Уже во взрослом возрасте. Когда начинаешь, наконец, осознавать. Не факт, что понимать, но хотя бы замечать. Вот живёшь — и вроде всё в порядке. Квартира как квартира. Книги, кухонный шкаф, коридор, в котором всегда холодно. А потом взгляд цепляется — и не отпускает. У нас в квартире нет ни одной фотографии, где мне меньше трёх. Я сначала не придала значения. Ну, бывает. Может, потерялись. Может, не распечатывали. Но чем старше становилась, тем чётче это чувствовалось. Не отсутствие снимков — пустота, которую они бы закрыли. Как будто часть детства просто не случилась. Или случилась где-то не здесь. И это вроде мелочь. Но не отпускает. *** Вся эта мишура и красота нашей магаданской жизни — к сожалению, в этом рассказе ни к чему. Помню только одно. Рассказала как-то, в кругу таких же, как мы, в «Империале»… Случайно выскользнула эта история. Я у Лиечки — не родная. Динька удивилась секунды две, а потом протянула на своём языке: «Ну… видно». Видно? Правда видно? Сейчас, когда и мамуля, и я уже давно не молодые, трудно отличить или понять, что я не родная. Наверное, тогда была дальше от неё. Мы уезжали, прощались. Последний концерт в Империале отыграли. Нас провожали пышно — с расправленными руками, с нежными улыбками. Вечный ведущий-усач обнял и назвал меня «дочуркой». И, может, в этом и была любовь. Такая тихая, неромантическая. Когда любят как своего. Всех разом. Без остатка. И вот ты начинаешь к этим людям притираться. Руки — уже от других. Походка — чужая. Теряешь своё природное. Горбишься, чтобы не замёрзнуть. А внутри щёлкает, как ворона клюнула по темечку — и теперь что-то мелкое, чёрное, вечно постукивает у виска. Раз за разом. Незаметно. Но больно. А потом снова мама. Мама, мама, мама… Где бы я ни была, мысли возвращаются к ней. Будто изнутри натянуты нити — и трещат. И вот возвращается ко мне моё: мои смешные привычки, мои шутки, моя самоирония. Мамуля — моя. Та, что растила. А та, что родила, мне не мать. Я это знаю. Но всё равно… болит. Я тосковала. По ней. По дому. По всему, что хоть немного было моим. А вокруг — холод. И я, совсем неготовая. Ни к жизни. Ни к себе. Хотелось сорваться, уехать. Вернуться побеждённой. Подвести. Впервые в жизни по-крупному. И в этом была какая-то честность. Такая страшная, настоящая тяжесть. Ты стоишь посреди чужого города, а в голове — ни звука. Только холод. И мама. И что-то там, далеко, в моём обычном распривычном городе, где температура ниже 25 градусов не опускается.