Бонус

Темнота. Он так и не мог привыкнуть к ней. Жизнь всегда играла яркими красками. А тут… Он добровольно закрыл глаза навечно. Он будет существовать нескончаемо в этой темноте, без возможности пошевелиться. Первое время Женя пытался вырваться из суровой неподвижности. Он всё-таки не совсем вампир, может, на него и не подействует толком. Так думал он, но, влияние сумеречника навсегда заперло его сознание в застывшем теле. Одно дело – застыть в возрасте и совсем другое – замереть в теле. В его объятиях так же окоченела сестрёнка. Сначала парень даже не понял, что она так же мечется внутри неподвижного тела не в состоянии ни утолить голод, ни почесать нос. Потом обвинял себя во всех грехах, точнее в двух – убийстве Марго, повлёкшей это состояние и в эгоизме, позволившем принять Жене эту участь. Века будут проходить, а они так же будут лежать неподвижно, в обнимку. Может и усыпальница обветшать и рухнуть, а они всё так же будут жить, не в состоянии двинуться. Брат постоянно мысленно разговаривал с сестрой, зная, что она его не слышит, но, понимая, что она делает то же самое. Чувства менялись одно за другим. Злость, вина, любовь, сожаление. Теперь вся вечность на осознание этого и понимания тысячи оттенков чувств, ведь кроме них остались лишь воспоминания. И тепло Жени на плече. Раньше отправленных в вечные сумерки закапывали. Богдан не мог себе этого позволить. Женька жадно вслушался в скрежет замка – не так часто сюда проникали звуки. Это был зять и Илья. «Женюш, это к тебе» - мысленно обратился он к сестре. Да она и сама, наверное, это знала. Мужчины втащили в усыпальницу ортопедический матрас. Это Женька понял, когда их слитную неподвижную «композицию» сняли с каменного стола на пол, а потом перенесли на мягкое и накрыли одеялом. Богдан несколько часов разговаривал с женой. Женька безумно был ему за это благодарен. Он был на гране сумасшествия. Отвлекал только сон, спасибо биологическому отцу. Наверное, Женя тоже спит иногда и видит цветные сны о жизни. А вот теперь Богдан рассказывает новости о Рудике, о Лёшке и его Зине, про папу и маму, которая опять решила рожать, про то, что в Швецию Таню затребовал будущий муж. Шурин впитывал каждое слово, чтобы снова и снова потом их вспоминать за невозможностью что-либо делать, да даже двигаться. Он никогда не придавал значения этому чуду – двигаться. Неподатливое тело замерло навсегда. До скончания веков. Это не жизнь и не смерть. Это вечные сумерки. Это хуже смерти, это хуже жизни. Это – клетка, из которой не выбраться. И эта клетка – твоё тело. Хотелось прижать к себе сестру и попросить прощение за то, что принял эту жертву от неё. Но Женька не мог этого сделать. Как говорили люди: «Нет выхода только из гроба»? Мёртвым всё равно. А вот бессмертным в сумерках? Женька вспоминал все моменты в жизни, минута за минутой. А что ему ещё оставалось? Секунды, минуты, часы… Он всё так же лежал в полной темноте, обнимая сестру. Никогда бы в жизни он не обрёк её на это, зная бы, как оно. Богдан навещал их много раз. Судя по всему, гладил оцепеневшую навсегда Женю и говорил. Сколько времени прошло, Женя не знал, но, в один прекрасный момент появились новые люди, которые, матерясь, провели электричество и установили пару розеток, к которым был подключен, видимо, телевизор или компьютер и радиатор. Обнявшейся парочке никто не удивлялся – видимо знали о Высших и их разных причудах. Стало значительно теплее. Наверное, осень, или зима. Или уже весна. Мама никогда не приезжала. Таких, как они и не должны навещать. Но, Богдан упрямо приезжал. Перетряхивал одеяло, переключал каналы, вещающие об очередном конце света и играющие странную музыку, перемежающуюся навязчивой рекламой. А Женька всё продолжал мысленно разговаривать с сестрой. Бесконечно извинялся, рассказывал, вспоминал мелочи. Он знал, что и она так же говорит с ним. С телевизором хоть какая-то информация проступала в мозг, не давая спятить окончательно. А так хотелось просто пройти по улице с Женей, с Рудиком, ощутить запах прелой листвы или травы после дождя, ну, или собачьих какашек, вытаявших из снега. Сейчас и навсегда нет ничего. Всю вечность они проведут без движения. Будут рушится границы, люди поубивают друг друга, на радость таким как они, а Жени будут существовать только в собственных головах и нигде больше. Сколько лет прошло? Около двух, скорее всего – он поначалу пытался отслеживать время, но это оказалось невозможным. Женька вдруг понял, что в усыпальницу вошёл не только Богдан и предсказуемый Илья, а ещё и несколько других людей, судя по шагам. Мир он не видел давно, поэтому картина так и не нарисовалась. Чьё-то лёгкое дыхание и… блядская блядь! – мышцы расслабились. Он словно растёкся по просевшему матрасу. Тяжёлым бременем навалилась Женя. -Завяжите глаза – ослепнуть могут,- посоветовал незнакомый совершенно равнодушный голос. Удаляющиеся шаги. Аккуратные прикосновения к нему и сестре, потом разделяющие их двоих движения. Впервые за столько лет Женька вздохнул. Лёгкие обжёг такой… такой непередаваемый воздух! Глаза открыть не дали, прикрыв широкой ладонью – Лёшка. К губам прикоснулось горлышко бутылки и в рот полилось вязкое, сытно-вкусное, такое живительное. Женька попытался хотя бы поднять руки, чтобы обхватить тару, но мышцы давно обмякли. -Не захлебнись, пиздюк,- прогундосил брат и отёр его губы, которые из-за всеобщей слабости тела, парень едва мог держать в сомкнутом состоянии,- Тявкни, если в норме. Женька попытался выругаться, но ничего не получилось. Брат его поднял на руки у куда-то потащил. А как же Женя? Где она? Он, словно новорожденный птенчик затрепыхался, но так ничего и не смог сделать, да и голос подвёл. -Всё, вижу, живой. Глаза не открывай. Лёшка положил его, судя по всему, на заднее сидение. С лёгкой вибрацией машина завелась и двинулась вперёд. Мир взорвался ощущениями. Кто бы знал, как прекрасно жить?! -Женя?- со стоном выдавил он. -Женя и папка,- ответил знакомый детский голос,- Они там. Правое колесо подпрыгнуло на кочке. Живой… Он и вправду живой! И сестра тоже. Кругом звуки – шумит мотор, мимо проносятся машины, Лёшка переключает передачи, сосредоточенно сопит Рудик. Салон пахнет кожей, парфюмом старшего брата, немного кровью (явно где-то припрятана ещё бутылка с едой), им самим, запылившимся за годы сумерек, от чего захотелось снять всю обветшалую одежду. -Лежи, не дёргайся, мелкий,- послышалось с водительского сидения,- Он отказался от клана, чтобы вас вытащить из сумерек, как и отец когда-то. Богдана хотели убрать и убрали – Марго так или иначе помогла. Просто лежи и не пытайся пока встать. Успеешь, потому что нам ещё долго ехать. Попробуем начать всё сначала.