Ночной гость

***

      Зелёные тени падали на каменные дорожки в саду, тепло позднего вечера окутывало случайных прохожих парным молоком. Спокойствие нарушали только трели ночных птиц и стрекот сверчков.       По улице медленно шёл человек в тёмных струящихся одеждах. С первого взгляда было понятно, что серая ткань на нём отличается мягкостью и невесомостью. За такие в городских лавках приходилось выложить на стол пару-тройку увесистых мешочков золотых монет. В яркий контраст с тканью входила внешность безмолвного путника. Острые скулы и синие тени на бледном, не то чтобы измождённом, лице придавали пожилому господину устрашающий вид. Такая наружность в совокупности с растрёпанными волосами, спрятанными под головной убор чиновника, предавала ему вид бесконечно занятого человека.       Дополнял эту картину чудаковатый монокль. В нём отражались вечернее небо и кусты пионов, росшие в саду.       Нань-Хуа всегда казалось, что монокль — это недоделанный вариант очков. Будто бы мастера, натиравшие стёкла песком и делавшие оправы, просто поленились, решив оставить всё как естьтпод конец рабочего дня.       Именно так, будучи маленькой, любопытная девчонка объясняла папе, почему моноклей на чиновниках можно заметить значительно меньше, нежели очков.       Отец посмеивался над детскими научными изысканиями Нань-Хуа, но никогда не говорил, ей об этом. Тихо поддерживал и указывал на сильные стороны, поражаясь тяге к статистике ребёнка.       Нань-Хуа нравилось, когда папа надевал ей на нос его собственные очки. Правильные, целые. В такие моменты она точно знала, что отец был доволен ей.       Так произошло и в тот вечер, незадолго до появления в саду Шань стратега.       Нань-Хуа рисовала ирисы в своих покоях (матушка позволила ей срезать несколько для написания картины), отец подошёл сзади.       Господин Шань, как его называли все, отличался хрупким телосложеньем и умел передвигаться вовсе бесшумно. Домашние часто называли его туманом, потому как после внезапного появления он обязательно начинал шептать им что-то на ухо, знаменуя свою победу.       Так случилось и в тот тогда. Нань-Хуа выводила очередной бутон полупрозрачной фиолетовой краской, когда почувствовала дыхание возле своего уха.       — Доброй ночи, отец. Как поживают ваши карты и пыльные фолианты?       — Неплохо. — на нос, повернувшейся в его сторону головы дочери, были тот час надеты очки.       Нань-Хуа в ответ лишь улыбнулась. В такие моменты она чувствовала, будто они с отцом ещё дети, делящие мелкие шалости и проказы на двоих. Дома ведь можно было не претворятся, не соблюдать каждую строчку написанных кем-то правил этикета, а жить и дышать полной грудью.       — Хорошая картина. Украсишь её потом каллиграфией? — спросил отец, отводя от неё взгляд раскосых глаз.       — Да. Думаю, да. — Нань-Хуа ещё не решила, что именно будет писать на свободной части листа. Ей думалась про красивые стихотворные строки, но вот какие именно подошли бы к острым листьям и мягким величественным лепесткам ириса пока не решила. В дверь постучали.       Этот стук вывел прятавшуюся в тенях деревьев Нань-Хуа из размышлений. На пороге дома стоял пожилой мужчина, который привлёк её внимание немногим ранее. Под мышкой у него она смогла разглядеть свиток, а в кармане небольшую прямоугольную коробочку. В такие часто заворачивают шпильки. Она любила шпильки. Папа и его друзья часто дарили ей их.. должно быть и этот странный человек — друг отца. Вполне типичный вид для чиновника. Шляпка, свиток.. должно быть отец не успел что-то с ним обсудить во дворце и пригласил в гости на чашечку чая.       Нань-Хуа выступила из темноты, со стратегом её разделяло около десяти метров. Вполне достаточно, чтобы в случае чего успеть убежать, сад она знала хорошо, а гость не выглядел слишком уж проворным.       — Доброй ночи, господин. Вы кого-то ищите? — Нань-Хуа внимательно вглядывалась в фигуру чиновника, настороженно наблюдала за его движениями и мимикой на чуть повёрнутом в её сторону лице.       — Да, ночь сегодня и правда добрая. — незнакомец повернулся к ней всем корпусом — А вы должно быть Нань-Хуа, дочь господина Шаня?       — Верно. Как вы узнали?       — Золотой шёлк с узором из птиц. Весьма приметная ткань. Пару месяцев назад после заседания собрания мы с вашим батюшкой вместе выбирали её. — мужчина чуть наклонил голову в бок и потёр подбородок — Он, кажется, хотел чтобы вас вечерами было проще заметить в саду, особенно у пруда.       — Всё верно, господин. Пруд у нас тенистый, рядом растут гортензии и белые пионы. Я люблю гулять там в сумерках. — Нань-Хуа мягко улыбнулась. Кто бы знал, что человек столь пугающей наружности может быть столь внимательным к деталям чужой жизни. — Прошу, проходите в дом. Час поздний, слуги заняты зажиганием огней.       Лёгкой поступью не отличающаяся грацией и изяществом Нань-Хуа провела господина в монокле в кабинет отца. У дверей распорядилась, чтобы страшим принесли зелёного чаю с мёдом в отдельной пиале и бутылку вина. Ей было всё ещё не ясно, почему отец не предупредил её о приходе друга. А гость явно был именно другом, поскольку батюшка встретил его у двери с распростёртыми объятьями (вовсе не по этикету, весьма по свойски) и усадил не напротив себя а сбоку.       Нань-Хуа легко подмечала такие мелочи. Для неё это вовсе не составляло труда, будто в самой природе девушки было желание угодить и уважить собеседника. Родители ценили это и всегда советовались с ней, выбирая подарки для друзей и родственников, однако остальные не жаловали её этого качества. "Как будто прислуга. Примазаться, умаслить, у тебя своё-то мнение есть? Тому-то то нравится, тот-то то предпочитает, эта об этом вот мечтает.", — довольно часто слышала девчушка подобные вещи в свой адрес. Но её это не задевало. Было в радость наполнять мир вокруг себя смехом и улыбками, это её совсем не тяготило. В конце концов, если все вокруг будут счастливы, её и обижать никто не будет. Злые языки — просто недоработка её внимания.       В комнате её ждал небольшой беспорядок, который всегда бывает в жилых помещениях. Запачканный краской халат висел на ширме, часом-другим ранее она по случайности пролила на него воду из под красок. Рядом лежали помытые кисти, которые ей было очень уж тяжело повесить на место. В углу комнаты, возле зеркала, лежали в разнобой её любимые шпильки. На полу под ним валялся погрызаный цветок, чуть поодаль ваза. Воду, должно быть, уже успел впитать в себя коврик.       Несмотря на суеверие, что мяуканье кошек приносит бедность, Нань-Хуа с матушкой держали в доме трёх белых кошек. Одна из их любимиц Мии была просто непоправимой шкододой. Ободранные углы в доме, порванную бумагу на створках дверей и оброненные вазы с цветами всегда списывали на неё, даже краем глаза не смотря в сторону детей. Нань-Хуа с братьями это играло на руку.       Но сегодня, как видно, Мии решила напакостить и в покоях любимой хозяйки. Нань-Хуа лишь покачала головой и двинулась в сторону этого бедлама. Прислугу звать не хотелось и она решила прибрать сама.

***

      Утро встретило её нетипичной для лета свежестью. Ночью прошёл сильный дождь и небо всё ещё было затянуто свинцовыми тучами.       Не торопясь умывшись, преодевшись, она встала перед выбором причёски. Её служанка Ян-Синь безостановочно щебетала о пожилом господине Ла, спокойным и неспешеным, словно Будда, и о молодом господине Ла, прибывшим в дом с первыми лучами солнца.       Нань-Хуа несколько задумалась. Её брови стали непроизвольно двигаться, как всегда это бывало в минуты глубоких раздумий.. девушке было сложно определиться.       С одной стороны, в доме был расположенный к ней пожилой господин, который, должно быть, собирался вручить ей в подарок украшение для волос. Исходя из этого, причёска не должна была быть вычурной. Важно было, чтобы отец и его друг могли порадоваться тому, как изящно смотрится шпилька на её голове.       С другой стороны, в дом Шань прибыл и юный господин Ла, о котором ей много рассказывал отец. Судя по интонациям Тумана, молодой человек виделся ему весьма достойным кандидатом на руку дочери. С этой точки зрения, причёска должна была цеплять глаз, посколько иных особых достоинств во внешности у себя Нань-Хуа не отмечала.