Глава 8

Я замерла. Тело оцепенело, словно его парализовало: всё, на что я была способна, молча, едва заметно кивнуть женщинам и вцепиться пальцами в край стула, опустив взгляд в пол. Губы сжались до боли. Это уже не абстрактное «потом». Это — сейчас. Запах дерева от мебели. Тени пролетающих над куполом птиц. Полосы света на полу и наверняка в них медленно кружат пылинки. И гнетущая тишина, сочащаяся из этой железной избушки.

Нет Нет-нет-нет Чёрт. Я передумала. Отмена, господа.

Я лучше помру, чем умру вот так. Почему бы не воспользоваться эвтаназией? Да хоть как животное усыпите — без боли, без этого цирка. Палладиум… он же знает толк в зельях. Наверняка и яды какие-нибудь знает. Я, преодолевая оцепенение, подняла голову, выискивая эльфа взглядом. Пыталась если не прожечь мутное пятно, которым сейчас была комната симуляции, то хотя бы мысленно передать просьбу.

Пожалуйста. Просто быстро.

Вдох. Выдох.

Успокойся. Только хуже сделаешь.

Я зажмурилась, пытаясь взять под контроль сорвавшееся дыхание. В ушах звенело, собственное сердце грохотало так, что заглушало все остальные звуки. Руки похолодели и онемели. — …Алекс?

Глубокий вдох. Выдох.

Я открыла глаза и перевела взгляд на мадам Офелию, едва заметно кивнув, не решаясь встретиться с её пронзительным взглядом. — Вставай. Пора идти. Слова смешались в кашу. Я не уловила смысла — лишь странный набор звуков, лишённых привычного интуитивного понимания. Но когда она аккуратно взяла меня под локоть, помогая подняться, меня передёрнуло. На подкошенных, дрожащих ногах мы сделали несколько шагов. Я не видела ни директрисы, ни её заместительницы, ни врача. Взгляд — под пеленой непрошенной влаги — был прикован к собственным ногам в мягких балетках. Мышцы всего тела напряжены почти до судорог.

Вдох. Выдох.

Ещё раз.

— Александра, будьте добры снять украшения. Гризельда стояла полубоком, в нескольких метрах, наблюдая, как Палладиум нажимает кнопки на панели управления, и искоса поглядывая на меня. Я и не заметила, как мы вошли в эту шайтан-машину. Пол — холодный, почти ледяной, металлический. Стены и потолок — такие же. Цветные провода, трубы, экраны под потолком. Приглушенные звуки кнопок, шум работающего аккумулятора. Свет, блики от мигающих индикаторов, бесконечные кнопки панели отражались в большом окне, за которым виднелась какая-то светлая, нейтральная комната. — Нужно снять вашу подвеску. И очки. Они могут отражать свет или нагреться. Гризельда уже стояла рядом, помогая Офелии удерживать меня с другой стороны. Я кивнула. В горле образовался ком. Слова путались. — Вы… повторите… — голос дрогнул. Я попыталась вырвать руки из их хватки, и тут же получила резкую судорогу в плече. Я зашипела, стиснув зубы. Рука Офелии легла мне на плечо, гася судорогу мягким, тёплым потоком целительной магии. Напряжение чуть ослабло, но не ушло — лишь отступило, как волна перед следующим накрытием. Гризельда сама аккуратно отпустила мой локоть и взялась за цепочку. — Не беспокойся, дитя. Это необходимо в целях техники безопасности. Она бережно раскрыла карабин и сняла подвеску. Я хотела запротестовать, перехватить крестик или хотя бы сказать что-то или спросить, но получился только жалкий сдавленный стон и новая судорога в кисти. В тот же миг закружилась голова. Пол под ногами будто исчез. Хватка целительницы, как мне показалось, ослабла. Взгляд уткнулся в окно — в светлое, пустое пространство за стеклом, — но я ничего не видела. Сердце билось громко, оглушительно, отдаваясь в ушах. Руки и ноги окончательно онемели. Я не чувствовала ничего, кроме выжигающего холода и внутренней дрожи. Время перестало существовать. Я не считала ни секунд, ни минут, ни собственных ударов сердца. Фигуры преподавателей этой странной школы фей склонились над панелью управления, тихо переговариваясь. Их голоса доходили приглушённо, словно сквозь вакуум, смешивались и терялись. Как и внешний мир — металлический холодный пол, свет от панели, запах стерильности и металла. Всё стало безликим и пустым. Я ничего не чувствую Хочу, чтобы это уже закончилось. Смерть по-прежнему пугала, но в голову пришла мысль: она должна быть милосердной, даже если болезненной.

Господи, избавь меня от лукавого.

Дальнейшее прошло как в тумане. Я не видела лиц. Голоса пробивались сквозь пустоту — тихие, неразборчивые. Я не понимала ни просьб, ни слов. Машинально кивала, смотрела, но не видела. Позволяла держать себя, касаться, вести туда, куда вели. Пока мои плечи вдруг не сжали крепче. И сквозь оцепенение, словно эхом внутри головы, или как если бы шептали прямо на ухо, начал проступать слабо-знакомый голос: — Lerya immo Ambaran ar Umbaran… an sí ná umbar tyëo…* Шёпот вырвал меня из состояния тряпичной куклы. Я резко очнулась, дёрнулась всем телом, резко повернула голову. Кто?.. Снова? Что он сказал? Мы были уже в той самой светлой комнате. Широкий мостик с перилами тянулся по центру зала во всю длину, будто подвешенный в пустоте. Янтарные панели стен излучали тёплое, густое жёлтое свечение, поднимаясь вверх до самого купола. Потолок был рассечён тёмно-синими вставками, холодными, и от этого пространство казалось ещё выше. Позади меня стояла мадам Офелия, крепко и надёжно удерживая за плечи. По ту сторону окна, сбоку, сидел Палладиум, склонившись к панели управления. Рядом с ним стояла Гризельда — слегка наклонившись вперёд, всматриваясь. — Вы… что-то сказали? — я перевела мутный, расфокусированный взгляд на Офелию, пытаясь поймать её глаза. — Нет, — ответила она мягко, но настороженно. — Я ничего не говорила, милая. Она подняла руку, и я почувствовала, как её тёплые пальцы осторожно смахивают влагу с моих щёк. Я даже не заметила, когда начала плакать. Резкий звук металлической двери и её протяжный скрип заставили меня вздрогнуть и резко обернуться. По мостику шли несколько незнакомых фигур — высоких, закутанных в тёмные плащи. Три? Четыре? Лица размытые, силуэты обезличенные. С нынешним зрением невозможно понять, мужчины это или женщины. Впереди шла Фарагонда, словно ведя их за собой. Фарагонда и незнакомцы приблизились. Они молча рассматривали меня, оценивающе, пристально, вглядываясь в мою фигуру. Я не видела их лиц — но ощущала взгляды кожей, это давление. Я поёжилась и отвела взгляд себе под ноги. Они зашептались — на языке Магикса. И на этот раз — никакого интуитивного понимания. Словно они намеренно глушили магические ядра, блокируя перевод. Чтобы я не поняла. Ну да. У нас, видимо, ещё и день открытых дверей. — Мне пора, — сказала Офелия. — Я буду в комнате управления. Если понадобится моя помощь. Мне не положено находиться рядом во время процесса. Она аккуратно положила мои руки на перила мостика, убедилась, что я стою самостоятельно, опираясь на них. Ладонь легла мне на спину. — Всё будет хорошо, милая, — прошептала она. И, кивнув Фарагонде, шагнула к комнате управления за стеклом. Я обернулась, провожая её размытый силуэт взглядом. Пальцами нащупала влажные дорожки на щеках и торопливо смахнула их. Очков на лице не было, успели снять вместе с крестиком, а я и не заметила. — Палладиум, можете начинать, — Фарагонда подошла ближе и положила ладонь мне на плечо, — Держись крепче. — Понял. Запускаю симуляцию, — голос профессора прозвучал откуда-то сверху и сразу отовсюду, через невидимые динамики. Раздался резкий писк кнопок, затем низкое гудение панелей. Пространство начало наполняться светом — слишком ярким, агрессивным. Я зажмурилась, чтобы не ослепнуть, и обеими руками вцепилась в перила. И в тот же миг они начали исчезать, растворяться. Сначала пропало ощущение металла под пальцами, затем — сопротивление под ладонями, будто я держалась за воздух. Мост под ногами словно растворился — не рухнул, не обвалился, а просто перестал существовать. Я рефлекторно вцепилась в рукав директрисы, сжав ткань до побелевших пальцев, лишь бы не потерять равновесие. Свет постепенно рассеялся. Я медленно приоткрыла глаза. Мы были… на открытом воздухе? А, ну да. Это же симуляция. Довольно реалистичная. Мы стояли посреди руины храма у подножия горы. Сломанные колонны из светлого камня, оплетённые плющом, стояли под разными углами. Потрескавшиеся каменные плиты, проросшие травой, несли на себе выцветшие символы — что-то, отдалённо напоминающее скандинавские руны. Осколки фресок, едва различимые, цеплялись за стены, лежали по периметру осколками. Пол был тёплым, прогретым солнцем. Впереди, внизу, простирался густой, тёмный лес. Позади — подножье высокого холма, укрытого мягкой травой, с цветными пятнами. Воздух… Воздух чистый и свежий. С нотами травы и древесной коры. Настоящий. Здесь тихо и спокойно. Это место напомнило мне Забайкалье. Цаган-Олуй. Почти вымершая деревушка в Борзинском районе. Родина отца. Там тоже были холмы и горы. Богородская трава — чабрец, если по-простому. Мягкий мох, незабудки и лютики. Горные козлы, спокойно гуляющие по склонам и прыгающие по обрывам. Бескрайнее небо — днём с мягкими кучевыми облаками, а ночью такое чистое, что видно было не только звёзды и пролетающие спутники, но и Млечный Путь. Там всегда было спокойно, размеренно и надёжно. Здесь энергия была схожей — лёгкой, светлой, обволакивающей. Успокаивающей. Почти родной. Может, из-за этого сходства. Я сделала вдох и поняла, что дышать стало легче. Гораздо легче. С чего бы? Это же симуляция. Искусственная среда. Фарагонда отцепила мои пальцы от своего рукава и машинально пригладила ткань пиджака, расправляя складки, которые я успела оставить своей судорожной хваткой. — Ой… прошу прощения, — я наконец отвлеклась от разглядывания пространства и перестала щуриться, пытаясь сфокусировать взгляд. Рука, ещё секунду назад вцепившаяся в директрису, безвольно повисла вдоль тела. — А… где мы? Что это за мес— — Дорогая, у нас нет времени на вопросы, — перебила Фарагонда, уже ведя меня за плечи вперёд и чуть левее. — От тебя сейчас требуется только одно: стоять спокойно. Фигуры в тёмных плащах начали расходиться по периметру храма. Они внимательно всматривались в каменный пол, отодвигали обломки колонн, расчищали пространство. Переговаривались они всё так же — без магического ядра, намеренно. До меня долетали лишь обрывки незнакомых слов, но фонетика языка уже казалась смутно знакомой: мягкие согласные, тянущиеся гласные, тихие, сдержанные интонации. Голоса — несколько мужских, пару женских. Иногда я чувствовала их взгляды спиной. Не видела — ощущала кожей. От этого по позвоночнику пробегала холодная волна, и мурашки рассыпались по плечам. Мне оставалось только стоять там, где меня оставила Фарагонда. Я и так плохо видела, а без чьей-то поддержки ходить сейчас было бы чистым самодурством. Взгляд сам собой опустился к каменным плитам под ногами. Символы, вырезанные в них, были старыми, вытертыми временем, но всё ещё различимыми. И вдруг меня передёрнуло: я стою на одном из этих знаков. Я обняла себя за плечи, пытаясь прекратить нахлынувшую дрожь. Солнце светило ярко, ласково, но освежающий ветерок оказался неожиданно холодным — особенно в сочетании с этим проклятым одеянием. Ткань липла к коже, цеплялась, скользила, оставляя ощущение чуждости, уязвимости и дополнительной прохлады. — Почему же Палладиум отказался от проведения ритуала? — справа от меня, в нескольких метрах, раздался тихий женский голос. Я уловила лишь знакомое имя профессора, и успела рассмотреть тёмные волосы, собранные в низкий, строгий пучок говорящей. Говорила она негромко, почти лениво, но в словах чувствовался интерес. — Его навыки, объём магии и знания вполне соответствуют уровню события. Да и о девчонке он знает куда больше нас… — Миссис Рейвен, потише, — перебил её низкий, властный голос. Высокий, крупный мужчина стоял чуть поодаль, расчищая участок земли. Он сдвигал ногой камни, отбрасывал обломки колонн, внимательно вглядывался в плиту, пальцами смахивая пыль и мелкие обломки, выискивая символы. Подойдя ближе к брюнетке, он понизил голос, но интонация осталась резкой. — Пусть его статус среди мастеров природной магии и в тех… учёных кругах, где он вращается, высок и авторитетен, — он хмыкнул, отшвыривая в траву очередной камень, — его возраст и… кхм, скажем так, особенности характера только усугубили бы процесс. Правильно сделал, что отказался. А то, случись у него паника, он бы и объект задания ненароком прикончил. Так что пусть сидит да наблюдает. Мне не нравился этот тон. Совсем. Пусть я и не понимала слов — интонации хватало с лихвой. Я чуть развернулась корпусом, стараясь не стоять к ним даже боком, зажмурилась и попыталась сосредоточиться на солнце, на его тепле. Солнце вдруг исчезло. Его перекрыл чей-то силуэт. Я открыла глаза. — Мисс, — раздался голос. Передо мной стоял мужчина среднего роста. На его лице отчётливо угадывался длинный шрам, пересекающий щёку, а карие глаза сверлили меня — не просто осматривали, а именно оценивали. Холодно. С насмешкой. На тёмно-синем плаще, в районе сердца, поблёскивала нашивка золотыми нитями: круговая эмблема с орнаментом и переплетёнными буквами CM**. — Позвольте ваши руки, — он протянул ко мне ладонь. Впервые использовали магическое ядро. Какая честь. Я сглотнула и кивнула, медленно поднимая руки, сгибая их в локтях. Мужчина тяжело выдохнул, словно сдерживая раздражение, взял меня за запястье и обошёл за спину. — Это обязательно?.. — вырвалось у меня настороженно, почти писком, когда я почувствовала, как за спиной что-то туго стягивает мои руки. Мужчина лишь устало, с заметным раздражением вздохнул. — Да. Последний узел был затянут. Он закончил, отступил на шаг и больше не обращался и не подходил. Запястья натирало чем-то тёплым и гладким — не обычной верёвкой и не грубой бечёвкой. — Займите свои места, дорогие члены Совета. Мы начинаем. Голос Фарагонды прогремел над развалинами неожиданно громко, непривычно властно. Я вскинула голову. Силуэты расходились по периметру храма, занимая плиты, выставляя руки перед собой. Я лихорадочно пыталась выхватить взглядом что-нибудь знакомое — фигуру Фарагонды, кого-то привычного. Она стояла слева, чуть за моей спиной. В горле пересохло. Дыхание сбилось. Из ладоней фигур полился свет — он обволакивал пространство, смыкался, словно купол, словно вакуум или барьер. Раздался шёпот — неразборчивый, певучий, похожий одновременно на хор и на заклинание. Звуки доходили до ушей, как порыв ветра. Тело парализовало. Меня пробила дрожь. Я закрыла глаза и опустила голову. Руки инстинктивно рванулись к горлу, туда, где должен был быть крест, но безвольно остались за спиной. Крест остался у Гризельды. Или в её кармане. — Отче наш, Иже еси на небесех… — губы зашевелились беззвучно. — Да святится имя Твоё, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли… Влага снова вернулась на щёки. Слёзы стекали, падали с подбородка, ложились на губы, смачивая их солёной теплотой.

Господи, избавь меня от страха.

Хор не стихал, а наоборот, усиливался. Вокруг меня закрутились вихри, словно ветер, но не тёплый — холодный, отрезвляющий, властный. Он проходил сквозь тело. И внутри что-то начало рваться. Будто с воспалённой, незажившей раны срывали швы. Резко, беспощадно и до ужаса болезненно. Я вскрикнула. Колени подкосились, и я рухнула на тёплые, но неровные плиты. Мелкие камни врезались в кожу коленей и голеней, царапали, впивались острыми краями. — …Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже… якоже и мы оставляем должником нашим… Зубы сжались. Я по привычке пыталась терпеть. Но боль не приходила волнами, она нарастала, заполняя всё, становясь невыносимо плотной. Всхлип вырвался сам. В глазах потемнело и начали приходить вспышки и узоры. В ушах — только ветер. Или поток магии. Я больше не чувствовала камней. Не чувствовала тела. Только дыру в груди — чёрную, жгучую, разрывающуюся всё шире, словно туда бесконечно подливали горючее.

Господи, спаси и сохрани дитя Твоё.

Левую сторону лица и тела прожгло — камни царапали кожу, но это было лишь мгновение перед новой, ещё более страшной болью в груди. Сильнее, чем тогда, когда я попала сюда…

А сюда — это куда?

— Эй! — чей-то возглас прорвался сквозь полубред. Или мне показалось. — …и не введи нас во искушение, но избавь нас от лу… — я уже кричала молитву, срываясь на кашель. По губам и подбородку текли то ли слюни, то ли пена, может и кровь — что то жидкое и вязкое. Я пыталась перекричать внезапно вернувшиеся голоса в голове. Они шипели, едкие, чужие, перебивая всё. Дышать стало больно, невозможно. Я задыхаюсь. Крик вырвался из горла. Голосовые связки напряглись как струны. В горле запершило. Во рту привкус метала. Тело забилось в судорогах, ударяясь о плиту. Грудь разорвали изнутри. Как и всё остальное тело. Пронизывающая боль прошла сквозь кости, они рвали мышцы, сухожилия, кожу, ломались и выворачивались. Кожу словно сдирали заживо, опаляли огнём, разбирали на части. Она горела, будто по всему телу ставили раскалённое клеймо. Запах гари и жаренной плоти встал в ноздрях, отвратительный и тошнотворный. Перед тем как рассудок окончательно рассыпался и меня поглотила тьма, голос, перекрывший и шёпот Совета, и шипение внутри моей головы, снова и снова повторял:

— Lerya nossë lya. Undómë coivielyo túla. Lerya qualmë ar hón, i sirir mi serkë lya. Mapa eleni hendiënen…

— …но избави нас от лукавого.

Яко Твоё есть Царство, и сила, и слава во веки веков

Аминь.

Вот, что я не успела сказать

***

Многие, наверное, слышали, что перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. Я тоже этого ждала. Даже надеялась. Я задумывалась об этом с самого начала — с того момента, как очнулась в этой… Алфее. И мысленно перебирала: какие именно воспоминания выберет мозг?

Самые старые — из детства?

Чистые и светлые?

Смех мамы над нашими со старшим братом проделками? Поездка на море всей семьёй? Первая собака — подарок на пять лет? Или её смерть, когда я была в десятом классе? Первая медаль на соревнованиях? Или как я поскользнулась на ровном месте, на скользком ковре, во время своей программы с мячом на первенстве Москвы?

А может относительно недавние?

Сдача первого коллоквиума на первом курсе по ОПД? Пьяный поцелуй с подругой на Новый Год, с которой мы больше не общаемся? А может, я снова увижу самый счастливый и беззаботный период своей жизни? Или…

Ещё раз обниму хотя бы в воспоминаниях родных, которых больше нет?

Нет.

Ничего из этого. И вообще — ничего. Только напевы. Хруст костей. Разрывы мышц. Собственный кашель и звуки удушья. Постоянный фон шёпотов и криков в черепной коробке. И запах сгоревшей кожи. А ещё я когда-то слышала, что за мгновение до смерти перед глазами мелькает не прошлая жизнь, а наоборот — будущее. То, где ты растёшь, развиваешься, работаешь, заводишь семью. Всё то, о чём ты мечтал.

Всё, что планировал.

И я задавалась вопросом: если это нереально, если это всего лишь плод воображения — что же я за человек такой, если моё подсознание выбирает прожить месяц в волшебном измерении? Где я заново учусь ходить. Писать. Контролировать тело. Заставлять себя принимать пищу. Жить под присмотром врача-целителя с немногословной мед.сестрой и с визитами эльфа-преподавателя. Какие желания моё подсознание пыталось показать мне через эти образы? И неужели даже в собственной фантазии я не могу позволить себе уйти на покой? Если уж не в старости, в кругу семьи — то хотя бы случайно, быстро, при несчастном случае, без этого… Почему сознание выдаёт такой конец — жестокий, отвратительный, пугающе реалистичный? Почему даже здесь — боль, контроль, испытание, страх и одиночество? Неужели это и есть я?

Что же я за человек такой?..

— Ú-nér ná tye. Ná tyë ontaina i Andavë Aldu, elenion ar Eäo. Ná varyanë menelo ar fendas Eäo lúmëo.

Ná tyë minë Ilmarin.

***

В тишине раздавалось лишь громкое, назойливое тиканье настенных часов. И ещё — работа медицинских машин: непонятных, чужих, с сухим механическим ритмом, который отдавался прямо в ушах. Кожа горела. Не образно — буквально, будто её покрывали волдыри от ожогов. Тело было тяжёлым, неподъёмным. Шевелиться не получалось… да и желания не было. Даже просто лежать и дышать — уже причиняло фоновую, липкую боль, будто эти самые ожоги тёрлись о наждачную бумагу при каждом вдохе. Голова… Словно по ней проехался бульдозер. А лучше — поезд. Со всем составом. И не один раз. За дверью послышались тихие шаги. Открыть глаза не получилось. Как и разомкнуть губы — с первой попытки. Один из мониторов запищал чаще. Ритм сбился. Шаги перестали быть размеренными — превратились в бег, в топот, который отзывался в черепе глухими ударами, будто били молотком изнутри. Я попыталась скривиться и тут же зашипела. Боль вспыхнула ярче. Острая, пронизывающая. Пришлось просто лежать и дышать, медленно, неровно, продираясь через неё. Проживать её через дыхание. Частым, неровным и поверхностным. Глаза всё-таки открылись. Они жгли. Я чувствовала, как лопаются капилляры, как дёргается веко, будто его тянут тонкой нитью. Взгляд был мутным, расфокусированным, но, к моему удивлению, он быстро начал проясняться. Чётко. Слишком чётко. Потолок. Яркая лампа. Части собственного тела. Руки и ноги были туго замотаны бинтами. Я видела лучше, чем когда-либо. Лучше, чем с очками или линзами. Но жжение в глазах было невыносимым. Дверь распахнулась. В комнату быстрым, запыхавшимся шагом вошли несколько человек. По звуку — двое. Может, больше. Я вдохнула... и тут же пожалела об этом. Грудную клетку обожгло изнутри. С усилием выдохнула. Голос сорвался. Осипший, хриплый, едва слышный. — …ненавижу… вас...