Глава 7

Сознание всплыло медленно, тягуче, но без малейшего намёка на тяжесть. Лёгкий сквозняк из окна, которое почти всегда открыто, приносил свежий утренний воздух — слегка влажный и удивительно приятный. Тюль, колыхаясь, тихо шелестела тканью. Первые птицы щебетали неподалёку, усевшись на деревьях во дворе школы. Их звонкие, но нежные переливы мягко будили и возвращали в реальность. Сделала глубокий вдох и снова прикрыла глаза, фокусируясь на ощущениях. Перевернулась на спину с усилием — сон на боку успел смять пол-лица подушкой. В голове было пусто, чисто и свежо, как и в самой палате этим утром. Я потянулась всем телом, вытягивая руки вверх и слушая, как суставы приятно хрустят, а мышцы расслабленно обмякают, освобождаясь от ночного застоя и лёгкой онемелости. После сладких потягушек мягко села на койку, свесив ноги на пол, и потерла лицо, смывая остатки сна. Крестик тихо звякнул — зацепился то ли за выбившиеся из хвоста пряди, то ли за горловину сорочки. Тонкая цепочка соскользнула с шеи и вместе с крестиком упала на бёдра, утонув в мягких складках больничной ткани. Взяв крестик за цепочку, я надела его обратно, почти сразу попав в карабин. Затем потянулась к тумбочке и взяла очки. Мир не стал яснее — зрение продолжало падать. Светлые оттенки стен, тумбочка из выбеленного дерева справа, как и почти вся мебель в палате. Большое окно напротив, метра два с половиной шириной, и в правом углу — небольшой стол со стульями, аккуратными, деревянными, без излишеств. Я встала, ступая босиком по прохладной, идеально чистой белой плитке, не обращая внимания на тряпочные тапочки, закатившиеся под кровать. Открыв вторую тумбочку — ту, что стояла слева, — достала свежее бельё и одежду. У стены рядом высился шкаф из тёмного дерева с матовыми стеклянными дверцами. Никогда не интересовалась, что хранится внутри: он всё равно был заперт — не простым замком, а заклинанием. Собрав всё, что нужно, направилась вдоль шкафа к окну: за шкафом как раз находилась уборная с ванной. На миг остановилась у окна, убирая рукой лёгкую тюль. Небо было чистым, окрашенным в светло-голубой оттенок. Первые лучи солнца ласково золотили траву и кусты во внутреннем дворе, подсвечивая капельки росы, переливавшиеся, словно хрустальные бусинки. Тёплый свет медленно согревал влажную землю, а у самой поверхности стелился почти незаметный туман. Красиво. Хотелось бы запомнить это. Взгляд зацепился за всё ещё выбитое окно напротив, в западном крыле. Лаборатория. Краешки губ сами собой дрогнули в улыбке. До сих пор не отремонтировали — ждут компенсации от короля Солярии. Но даже этот осколок разрушения, странным образом, органично вписывался в магию утреннего пейзажа. Солнце всё шире охватывало западное крыло. Под его лучами персиковые стены башни и корпуса мягко переливались, будто покрытые тонким слоем перламутра. Солнечные зайчики скользили по тёмному фасаду восточного крыла, ныряя в окна и исчезая в их глубине. Отражения на стекле и хрустальных элементах вспыхивали и гасли, словно в стенах текло жидкое золото, наполняя всё вокруг тихим, тёплым сиянием. Я стояла у окна и пыталась запечатлеть в памяти этот пейзаж тихого утра — ощущение чистоты, свежести и какой-то едва уловимой одухотворённости. Солнце постепенно поднималось выше, минуя макушки статных лесных сосен. Тени от деревьев становились короче, но всё ещё охватывали немалую часть травы и дорожек. Свет от солнца проник в комнату, освещая палату и едва золотя ткань тюли. Туман, недавно окутывавший землю молочной дымкой, незаметно рассеялся, не оставив и следа о своём присутствии. Птицы, окончательно проснувшись, защебетали звонче и увереннее — будто перестали бояться разбудить лесных жителей. Наступило самое обычное утро. Шлейф сентиментальности растаял так же незаметно, как и атмосфера таинства, тихого созерцания и проникновенности. Но лёгкий осадок от наблюдения за пробуждением природы всё же остался. Всё-таки природа лечит не только больное сознание, но и саму суть живого — душу. Я медленно отошла от окна, поправляя занавеску, и впитывала последние крупицы этого раннего утра. Но всё моё существо тянулось к тем мимолётным мгновениям пробуждения нового дня. Слегка покачав головой, пытаясь отбросить излишнюю эмоциональность и вернуть себя в более практичное русло, я поудобнее перехватила одежду в руках, поспешно открыла дверь и скрылась в ванной. Стоя под потоком тёплой воды, я пыталась согреться и переключиться от нахлынувшей волны тревоги и страха. — Покровитель мой, Ангел-Хранитель пред лицом Бога. Святый ангеле, к тебе взываю с мольбой о спасении души своей…* — губы шептали почти беззвучно. Вода стекала в рот, смачивая иссохшие бледные губы. Всё моё внимание было в молитве, в попытке успокоиться и отдаться на волю Божью. Мне и не нужно было ничего другого. — …От Господа мне испытание веры снизошло, окаянному, ибо возлюбил Отче Боже наш меня. Помоги, святый, перенести испытание от Господа, ибо слаб аз есмь и боюсь не выдержать страданий своих… — ноги внезапно подкосились от слабости и острой боли, пронзившей тазобедренные суставы и стреляющую боль в коленях. Я тихо вскрикнула, скорее рефлекторно, чем осознанно, и упала на колени на мокрую плитку. Колени заныли, голова закружилась, и сознание на мгновение потерялось в пространстве. Ладони сами нашли опору на холодной плитке, пальцы дрожали, скользя по воде. Я опустила голову, зажмурилась, пытаясь вернуть себе чувство равновесия и направления. Поток воды всё так же бил сверху — тёплый и упорный. Он стекал по волосам, по спине, очерчивая каждый изгиб позвоночника, каждое выступающее ребро. По шее, по цепочке с крестиком — тот цеплялся за влажные пряди. Капли с волос стекали на лицо, сбегали по щекам, скапливались на подбородке и падали вниз. Вода заливалась в рот, в глаза, мешала дышать, но я не отстранялась — только тихо выдохнула, позволяя ей течь, как будто в этом потоке было очищение. И несмотря на неудобство, на подкашивающиеся ноги, на гул в висках — сознание оставалось удивительно ясным. Голова была лёгкой, почти пустой. Все мои мысли были полны только одного — прошения, надежды и веры. Не в себя и не в свои силы — они здесь были ни при чём. — …Укрепи веру мою, ангеле, дабы не было предо мной искушений, и испытание своё аз бы прошёл. Помоги мне. Молю, дайте силы, терпения и время пережить злой час рабыне вашей, Александре… Аминь. — дрожащей рукой я медленно трижды перекрестилась. Потом положила ладонь на грудь, а голову склонила снова, словно в подобии поклона. Не знаю, правильно ли я молилась — ведь есть какие-то каноны. Но мама учила меня молиться не по правилам, а от души и сердца. Я так и осталась сидеть на коленях под струями воды. Сил двигаться не было, словно это действие полностью высосало из меня все соки как физически так и ментально. Мысль о море — о прохладной гладкой гальке или мягком песке, неважно, — о шуме прибоя, о том спокойствии и умиротворённости, которые я ощущаю только рядом с ним, пришла незаметно, словно сама собой. Вот бы когда-нибудь переехать и жить у моря. Идти на работу и с работы вдоль набережной, любуясь сверкающей гладью волн под солнцем — или, наоборот, мощью и силой воды во время шторма. Наверное, в реальности со временем это приестся, станет обыденным. Но ощущение… ощущение моря останется. Его энергетика всё равно будет окутывать, пронизывать, вплетаться в самую суть, тихо, становясь неотъемлемой частью. Руки сами собой потянулись к шампуню и гелю, стоявшим в углу душа. Я даже не помню, как помылась, умылась, привела себя в порядок — всё прошло словно на автопилоте. Я не могу назвать себя настоящей или «полноценной» православной христианкой. Да, я крещёная. Да, мои родители верующие. Дома есть красные углы** с иконами и другими атрибутами, на стене у входа и над обеденным столом висят молитвы, вытканные на циновке. Но я не хожу в храм каждое воскресенье, не молюсь ежедневно (последняя неделя не в счёт), не знаю всех главных молитв, до сих пор путаю, куда правильно ставить свечки «за здравие», а куда «за упокой». И если прихожу в храм одна, без кого-то, кто подскажет, то неизменно теряюсь и прошу прощения, если вдруг ставлю свечу не туда, где положено*** Но мой самый главный «грех», наверное, в другом — я убеждена в реинкарнации. И ношу на себе татуировку, в память об этом. Можно сказать, у меня своя вера — своеобразная, собранная по крупицам из статей, рассказов, бесед, книг ну и собственного мироощущения. Я никогда не хотела оскорбить чувства глубоко верующих, но всегда была уверена: Бог, Вселенная или Высшие силы (кто как называет) — у всех один. И всегда так горько было наблюдать разногласия между людьми разных религий, читать о войнах, начинавшихся именно на этой почве. Для меня Бог — един для каждого, а религия лишь разные формы его проявления и напутствий. Из состояния покоя, тёплой воды и молитвенных прошений меня вывел настойчивый стук в дверь ванной. Я медленно подняла голову: сидела на крышке туалета, закутанная в полотенце, с влажными волосами, с которых капли падали на плитку, образуя маленькую лужицу. — Алекс, ты там? Всё хорошо? — приглушённый, взволнованный голос мадам Офелии доносился из-за двери. Видимо, услышала я её не с первого раза. Я уронила лицо в ладони, глубоко выдохнув. Как же всё это задолбало. — Да, мадам Офелия. Всё хорошо, — подняв голову, негромко ответила я, вставая. — Тебе нужна помощь? Я… могу зайти? — Нет, спасибо. Дайте мне пару минут, — опираясь рукой о стену, я дошагала до полки с чистыми вещами. Как же ноги ломит…и спину. Не круто. Но, с другой стороны — если больно, значит, всё ещё жива. Какая радость-то. Ура. — Алекс, я захожу, — раздалось за дверью, и через мгновение послышался тихий щелчок замка. Закрывай не закрывай — всё равно достанут. Техника безопасности, как-никак. Ну ладно. Правда, эта опека — слишком уж интенсивное наблюдение. И да, именно опека, потому что заботой это язык не поворачивается назвать. Безусловно раздражает. Мадам Офелия вошла, беспокойно оглядывая помещение, потом — меня. Проверяет, не решила ли я, не дай бог, самовольно устранить себя? Мило. Но я не из таких. На их счастье, я жизнь слишком люблю. Да и видела, чем подобное заканчивается. Хотя, скорее всего, она просто нервничает перед предстоящим «мероприятием». Я опёрлась рукой о стену, приподняла бровь, глядя на врача поверх очков. Офелия тут же выпрямилась и, вернув привычную деловую интонацию, всё же продолжала внимательно меня рассматривать. — Хотела лишь убедиться, что ты не поскользнулась… и помочь со сборами, — спокойно пояснила она. — Без проблем, мадам Офелия, я всё понимаю, — выдохнула я, аккуратно беря в свободную руку сложенный, слегка влажный от пара комплект одежды. Доктор продолжала стоять, не шевелясь, следя за каждым моим движением. Ну и хули стоим? Вроде уже проверила, что я не валяюсь без сознания на полу. Собраться можно и в палате, разве нет? Я в трезвом уме раздеваться при ней не собираюсь. Всё-таки кто вообще добровольно раздевается перед малознакомой женщиной — пусть даже врачом — без особых причин? Ну ладно… я могу. Но это другое. Перед подругами, например, или в спортзале — пожалуйста. У меня нет культа тела. Или я, по крайней мере, стараюсь от него избавиться. С самооценкой, кажется, тоже не всё так плохо. Но под её пристальным взглядом — нет. Не хочется казаться уязвимой. Особенно когда тело сейчас выглядит, мягко говоря, неидеально и даже отдалённо не напоминает здоровое. И шутку про стриптиз она точно не оценит. Господь, ну что она от меня хочет?.. — Мадам Офелия, вам, может, будет комфортнее подождать меня в палате? Я сейчас переоденусь, приведу себя в порядок и выйду к вам, — сказала я спокойным голосом, поворачиваясь и ловя её взгляд. Он был направлен то ли на лопатки, виднеющиеся из-под полотенца, то ли на руки. — Да, конечно. Прошу прощения. Только… — она сделала пару шагов ко мне, аккуратно беря из моих рук одежду. — Это тебе не понадобится. Надень только нижнее бельё. Остальное выдам, когда выйдешь. Вот как. Интрига интриг. Неужели пойду в каком-нибудь плаще или мантии на голое тело? Ритуал не только сектантский, но и, похоже, со склонностью к эксгибиционизму. Интересные, однако, тут каноны и традиции магического толка. Ладно, я же не дура. Наверняка просто какая-то специализированная одежда по случаю. Кто-то ведь должен меня развлекать, и кто как не я сама со своим больным «остроумием». Офелия, всё с тем же внимательным взглядом, наконец покинула ванную. Я выдохнула с облегчением и принялась промакивать волосы полотенцем. Завязала их в хвост мягкой резинкой — расчесывать не хотелось, а то вдруг окончательно облысею. Потом умылась, почистила зубы и, как она просила, надела только нижнее бельё — телесное, до безумия приятное к телу. Надо будет узнать, где они достают такую красоту и нежнятинку. Кинула последний взгляд в зеркало, стоя у раковины и кутаясь в уже влажное полотенце. Отражение… чужое. Лицо стало ещё острее, щёки впали, скулы будто вырезали ножом. Под глазами — глубокие синяки, глаза потускнели, стекленеют от наступающей слепоты. Очки на носу — уже не нужда, а бесполезная привычка. Плечи — острые, ключицы будто прорезали кожу, создавая тени и впадины. Волосы влажные, неопрятный хвост, а кожа головы блестит на свету, предательски показывая, сколько их осталось. От густоты ни осталось и следа. От прежней мягкости, от когда-то милой девушки, какой я себя считала — ничего. Глубоко выдохнув и отводя взгляд я закончила заматываться в полотенце и найдя рукой стену вышла опираясь на неё. Жутко. До безумия. И это с учетом, что вижу плохо и размыто. Раньше я смотрела на худощавых девушек с восхищением и тихой завистью. Обычно у них ещё и высокий рост, длинные ноги, тонкие руки и изящные пальцы. И каждый раз тихо вздыхала в восхищении и в вопросе: ну почему природа и гены обделили меня этим? Сама я ростом — метр шестьдесят с кепкой, самая низкая в семье. Ну ладно, племянник пока ниже, но ему десять — не считается. А видя студенток во внутреннем дворе — у всех рост от метра семидесяти, фигуры как по канону, будто выведены под копирку, — у меня начинали закрадываться определенные мысли. Это вообще нормально? Их что, отбирают сюда не только по статусу, знаниям или происхождению, но и по внешности? Настоящая фея должна быть не только доброй, нравственной и сильной, но ещё и вписываться в некий канон красоты? Ну не верю я, что все жители этого мира выглядят одинаково. Или это побочный эффект магии? Или они, прости господи, балуются какой-нибудь волшебной пыльцой? Впрочем… ладно. Не моё это дело. Просто выражаю своё недоумение. Хотя если быть честной, жаловаться мне особо не на что. Фигура у меня всегда была хорошая — классические «песочные часы»: мягкие линии, грудь, бёдра, всё при мне. В отличие от мозгов… но это уже простительно. Я никогда не считала себя уродиной или ошибкой природы — просто хотелось быть как они. Да, сказывались старые детские комплексы, спортивные травмы и то, что тренеры когда-то вбивали в голову. Теперь же, глядя на отражение — в кого я превратилась, — я жалею. Жалею, что не ценила тогда своё тело: пусть не идеальное, не таким каким я хотела его видеть, но живое, сильное, а главное здоровое. И теперь, когда вспомнился тренд «героиновый шик»****, который когда-то казался мне эстетичным, меня передёргивает. Вот ведь как всё и выглядит на самом деле — анорексия, болезни, зависимость. А медиа… медиа умеют романтизировать даже самое отвратительное. Люди вообще любят придавать красоту там, где её быть не может и не должно. Мадам Офелия сидела за столом, на котором был накрыт лёгкий завтрак: какая-то каша на воде, пара ягод и кружка с чаем. И, разумеется, батарея флаконов и бутылочек с обезболивающими. Увидев, как я выхожу, опираясь на стену и цепляясь за дверную ручку, она быстро поднялась и подошла, чтобы помочь дойти.

Мерзко. Отвратительно. Тошно.

Добравшись до стула и сев, сопровождая движение хрустом суставов и щелчками где-то внутри, я выдохнула.Старалась не думать о том, как жалко всё это выглядит, но стыд, вина и отвращение всё равно накатывали. Мадам Офелия наблюдала за этим с тем самым своим выражением — смесью профессионального спокойствия и тихого сочувствия. — Поешь, сколько сможешь. И выпей всё, — сказала она коротко и вышла, оставив меня одну. Страх, тревога и злость накатывали новой волной. Хотелось смести всё это со стола, разбить о стену к ебаной матери. Но… что это изменит? Отсрочит ритуал? Вернёт домой?

Ни черта.

Поэтому — сиди, терпи и ешь.

Поковырявшись в каше и проглотив пару ложек, я раздражённо швырнула ложку в тарелку и взялась за лекарства. Горько, противно, но эффективно. Запив всё это чаем, встала, поковыляла к кровати и открыла тумбочку. Внутри всё по-прежнему: выключенный телефон, наушники и стопка исписанных листов. Я переложила их на поверхность тумбочки — чтобы были на виду. Да и пусть. Пусть если захотят — читают. Язык-то письменный их магия не переводит. А если вдруг и переведут — что ж, пусть видят. С тяжёлым выдохом я опустилась на кровать. Рука нащупала не мягкое постельное бельё, а что-то холодное, гладкое. Скользящий материал. Это оказалось — судя по всему — одеяние к ритуалу. Не сразу заметила его: бело-молочное, почти сливается с простынёй. Взяла в руки, поднесла ближе к лицу, разглядывая. По фасону — что-то среднее между длинной сорочкой и простым платьем: прямое, со свободными длинными рукавами, светлое, бело-молочное. Никаких рюш, принтов, ничего лишнего — только аккуратные символы по подолу, манжетам и горловине, вышитые с изнанки. Похоже на руны. В тканях я не разбираюсь, пусть будет шёлк с вискозой. Или их местный аналог. Ну хоть какое-то разнообразие гардероба. Хотя, честно говоря, больничные комплекты мне нравились больше. Наверное, это чисто для красоты — мол, выглядишь ты херово, так хоть приоденем в последний путь по-человечески. Хотя нет, символы, наверное, что-то да значат. Может, защитные. Надеюсь, обезболивают, если станет слишком больно. А больно ведь будет. Ох… тяжело. Со стуком в дверь вошли мадам Офелия и медсестра Венера. Офелия бросила взгляд на стол — пустые флаконы, размазанная по тарелке каша, — потом перевела глаза на тумбочку, где лежали исписанные листы. — Алекс, скоро будем выходить. Нужно провести диагностику напоследок и собраться, — её голос звучал спокойно, уверенно, даже мягко. Я лишь кивнула. Для диагностики меня попросили снять полотенце, чтобы оценить общее состояние тела и кожи. Магия ощутилась сразу: мягкий бирюзовый свет, лёгкое тепло, покалывание в руках и ногах. Я стояла с закрытыми глазами, чуть покачиваясь, пока медсестра уверенно держала меня за плечи. Когда всё закончилось, мадам Офелия что-то записывала в планшет, а Венера усадила меня обратно на край кровати и помогла надеть платье. Ткань скользнула по коже — прохладная, почти ледяная. От раздражения побежали мурашки по спине и рукам. И так ведь постоянно холодно… А теперь ещё и это ощущение, липкое, неприятное. Бе. Венера откуда-то выудила обувь и ловко натянула её мне на ноги. Разглядеть не смогла — зрение опять подводило, — но, по ощущениям, что-то лёгкое, тканевое, вроде помеси балеток и чешек. Видимо, просто чтобы не шлёпала босиком. А тряпочные тапочки, конечно, для ритуала не солидно — дресс-код, мать его, надо соблюдать. Закончив, мадам Офелия подошла, подхватила меня под руку и помогла подняться. — Пойдём, — тихо сказала она. Мы вышли из палаты. Ого… Так это что, впервые я выхожу из своей комнаты за целый месяц пребывания здесь? Счастье-то какое. Правда, рассмотреть всё толком не могу — спасибо за столь своевременную и детальную экскурсию. По размытым очертаниям кажется, мы вышли из больничного крыла и теперь идём по коридору школы. Свет льётся справа — значит, там окна, большие и, судя по всему, частые. Слева — будто стеклянные вставки кабинетов, деревянные колонны, что-то массивное и строгое. Под ногами мягко пружинит красная ковровая дорожка. Над головой — силуэты хрустальных, хоть и небольших, люстр. Впечатляет, конечно. Как будто что-то между храмом и музеем. Репутацию лучшей школы для фей явно оправдывает. Я попыталась аккуратно выдернуть руку из хватки Офелии, но та лишь крепче сжала моё плечо. — Не надо. На ковре могут быть складки, можешь споткнуться, — спокойно пояснила она. Я выдохнула и кивнула. Свободной рукой нащупала под тканью ворота и зажала в пальцах крестик — холодный металл немного остудил внутреннюю дрожь. Чтобы не поддаться накатывающему с головой мандражу, начала шептать про себя «Отче наш», еле шевеля губами. Глаза прикрыла — всё равно от них пользы мало. Ведут меня, как поводырь слепого. Я почти утонула в молитве и мыслях, когда вдруг мадам Офелия нарушила тишину. — Профессор Палладиум! Вот вы где. Вздрогнула, открывая глаза и пытаясь навести фокус, и различила приближающийся силуэт. Быстрым и уверенным шагом профессор шёл нам навстречу с середины коридора, держа в руках что-то. Прелесть то какая. — Доброе утро, мадам Офелия. Александра, — профессор Палладиум коротко кивнул нам по очереди. Его взгляд на мгновение задержался на мне. Я прищурилась, пытаясь рассмотреть его получше поверх очков, сползших на самый кончик носа. Он заметив попытку моего пристального внимания, чуть отшатнулся и, кажется, отвел взгляд. — Доброе, профессор. Помните своё обещание? — голос прозвучал глухо, с лёгкой осиплостью. — …Да, конечно, — он кивнул, но силуэт его заметно поник. — Вижу, вы… — Профессор резко замолчал и покачал головой. — Прошу прощения, мне нужно… проверить работу комнаты симуляции, — и не дожидаясь ответа, он крепче сжал в руке стопку листов и быстро свернул в боковой коридор. Шаги его затихли почти сразу, будто он нарочно ускорился. Видимо, не уволили после инцидента со взрывом на экзамене — что, безусловно, порадовало. — Комната симуляции? Разве всё ещё идут зачёты? — уточнила я, с трудом переставляя ноги. — Нет. Учебный год завершён. Это для твоего ритуала, — спокойно ответила мадам Офелия. Мы медленно плелись дальше по коридору и вскоре свернули туда же, куда минутой раньше ушёл профессор. Интересно… Кажется, эльф когда-то упоминал, что некоторые экзамены и зачёты проводятся именно в этой самой комнате стимуляции… ой, то есть симуляции. По его рассказам — сплошное волшебство инженерии и технического прогресса. И ведь он ею заведует. А я-то думала, что эльфы — дети природы: ходят с луками, спят на мхе вместо подушки и с обязательным ритуалом обнимания деревьев ради энергообмена. Как-то не вяжется земной стереотип, основанный на мифологии, с профессором, который не только зелья варит и припадает природную магию, но и управляет высокотехнологичной лабораторией. Ох уж эти предубеждения… Так мы и добрались до лестницы, ведущей в восточную башню. Подниматься пришлось долго, трудно, изматывающе — с похрустывающими суставами и сбившимся дыханием. Ладно, я поняла. Спасибо, что в моём университете вообще есть лифты — пусть и с психоделическим музыкальным сопровождением, пусть их приходится ждать по десять минут, и пусть они иногда застревают. Всё равно лучше, чем останавливаться каждые две-три ступеньки, чтобы отдышаться на пути в эту чёртову башню. — Неужели… у вас тут вообще никаких лифтов нет? Даже служебных? — спросила я, пытаясь восстановить дыхание и смочить пересохший рот. — Нет. Они и ни к чему. Студентки молодые, энергии хоть отбавляй. Преподаватели чаще пользуются телепортацией. Сотрудники же, в основном, работают либо в одних и тех же комнатах, либо хотя бы на одном этаже. Если нужно перенести оборудование и мебель — заклинания и чары на облегчение веса или та же телепортация. Я только закатила глаза. Телепортация, конечно же. Каждый раз мечтала о ней, когда ехала с одного конца Москвы в другой на пары, тратя по два часа в одну сторону. Особенно на первую, к девяти утра. А студентов с ограниченными возможностями, видимо, у них тут просто не бывает. Не только все как с картинки с обложки, но и здоровые, энергичные — особенно когда дело касается беготни по всей школе. Хотя… учитывая, что они тут и живут, — времени и сил на дорогу, как у нас, не теряют. Удобно, чёрт возьми. Но в моей ситуации это уже какое-то издевательство над лёгкими, ногами и выносливостью. Квест — просто добраться до места проведения ритуала. Уморительно. Вспоминая всех богов, предков и вообще кого только можно, я молила помочь мне добраться до этой чёртовой заветной двери. И, спустя, может быть, полчаса, мы наконец достигли цели. Я всерьёз подумывала просто лечь на пол и больше не вставать. Высокая, массивная, светлая дверь отворилась — и за ней оказалась огромная аудитория, чем-то напоминающая лекционную. Помещение было круговое, с высокими стенами, уходящими под желтоватый купол башни, скреплённый тёмно-зелёными балками. По большей части периметра располагались трибуны того же цвета — деревянные сиденья со спинками, без единой парты или стола. На коленках, что ли, писать? Или занятия, проходящие здесь, вообще не предполагают конспектов — только практика? Больше похоже на актовый зал. Пол — светло-бежевый, в тон стенам. По центру — деревянный стол, вроде кафедры. А чуть дальше, ближе к стене, стояла странная железная конструкция — вроде избушки, из которой торчали какие-то трубы… или провода. Да ну нет… снова лестница. Да ну бля. Пусть и вниз, но ноги уже почти онемели — ещё чуть-чуть, и мадам Офелии придётся тащить меня либо на руках, либо на спине. Может, я, конечно, и зажралась, но, блин, можно же было телепортировать меня, а не устраивать марш-бросок по аналогам Эвереста. Офелия, конечно, ещё в начале на лестнице в башню пояснила, что моё состояние нестабильно, и неизвестно, как организм отреагирует на телепорт. Но серьёзно? Лучше уж упасть в обморок от телепорта, чем вот это — подниматься и спускаться пешком, когда каждая ступенька ощущается, как удар по коленям. Отвратительность. Тело ноет, мышцы жгут, дыхание рвётся, и ни один логический довод о безопасности я уже не воспринимаю. А это чертово одеяние — прохладное, скользкое, липнущее к коже — будто специально создано, чтобы раздражать. Когда последняя ступенька осталась позади, доктор усадила меня на трибуну, достала откуда-то воду и очередной пузырёк с травяной отдушкой. Я глотала всё это, переводя дыхание, чувствуя, как лёгкие жжёт, мышцы дрожат, а руки еле держат флаконы.Офелия тем временем пропускала через меня мягкие потоки магии, помогая восстановиться.

Мерзко.

Голова затуманилась, жжение в лёгких чуть стихло, но не ушло. Сердце стучит так, словно пробьёт ребра, резкая боль и чувство сжатия. Усталость навалилась новой волной. — А прилечь можно? — голос хриплый, почти сорванный. — Не стоит, Алекс… давление может упасть, и нагрузка на сердце и так сильная. Тебе бы и сидеть не следовало, по-хорошему. — Ну да, лучше откинуться стоя. Главное, успейте подхватить, — я поднесла дрожащей рукой флакон с зелёной жидкостью и осушила его до дна. Мадам Офелия тяжело вздохнула, покачала головой, но продолжила свои магические махинации — терпеливо и спокойно, в попытках не замечать сарказм и раздражение. Стала пубертатной язвой. Ну и хер с ними. Считаю, что оправдана — и ни капли не стыдно. По крайней мере, пока. А вероятность того, что я потом это вспомню, чтобы перед сном проматывать в голове и ловить кринж с самой себя, — всё ещё низка. Так что идите нахер. — Александра, здравствуй, — от мягкого, но неожиданного голоса Фарагонды я вздрогнула и подняла голову, пытаясь различить её силуэт. Из той самой железной коморки, которая теперь вызывала у меня неясное чувство тревоги, вышла Фарагонда. Директриса, как всегда, в своём неизменном синем костюме, с идеальной укладкой седых волос, шла ко мне плавно, неторопливо. Рядом — высокая фигура Гризельды. — Добрый день, Фарагонда. Гризельда, — тихо прошептала я, поправляя очки на носу. — Как твой настрой? — мягко поинтересовалась директриса. — …вроде как готова, — сцепила в замок руки на коленях. Дрожь уже была не от истощения. — Понимаю, — отозвалась Фарагонда. — Профессор Палладиум почти закончил с проверкой оборудования и подготовкой. Пару минут и можем начинать.