Глава 9.

Приближался декабрь. Деревья, словно устав от долгого лета, роняли последние листья — те тихо кружились в морозном воздухе и оседали на землю, покрываясь серебристым инеем. Дни становились всё короче, а ночи — пронзительно‑холодными. В Гардении зимы не баловали снегом, но близость моря делала воздух особенно зябким: он пронизывал до костей, заставляя прохожих кутаться в плащи и ускорять шаг. Тем не менее жизнь в Квартале красных фонарей постепенно оживала. Ближайшие к «Дому наслаждений» здания успели отреставрировать: фасады теперь сияли свежей краской, а окна — тёплым светом изнутри. Дорога, к счастью, не требовала вложений — её булыжное покрытие оставалось прочным, несмотря на годы запустения. Удалось даже найти работников: официантов, музыкантов, уборщиков. Теперь по вечерам квартал наполнялся привычными звуками — смехом, перебором гитарных струн, звоном бокалов и приглушёнными разговорами. Но за этой видимой идиллией Арума скрывал тяжкий груз. В голове у него постоянно крутились цифры: долги, унаследованные от прежнего владельца, плюс новый заём у Порфирия. Каждое утро он садился за стол, заваленный счетами и расписками, и пытался найти лазейки — где сэкономить, где перекроить бюджет, чтобы не утонуть в долгах окончательно. При этом он вынашивал два амбициозных плана. Первый — возродить приют для детей. Не просто ночлежку, а место, где могли бы найти крышу над головой и сироты с улиц, и дети куртизанок. В будущем они становились бы частью «Дома наслаждений»: кто‑то обслуживал клиентов, кто‑то играл музыку во время приёмов, а кто‑то трудился на кухне или в прачечной. Это было не рабство, а скорее система опеки — шанс выжить и обрести ремесло в жестоком мире. Второй замысел — вернуть традицию спаррингов. Любой служащий (кроме куртизанок) мог сразиться с гостем на мечах. Обычно это было лишь зрелищем — азартным, шумным, с криками и ставками. Но иногда гости теряли голову: мечи, пусть и незакалённые, всё же ранили, а порой и убивали. Арума понимал: чтобы воплотить первый план, нужны огромные деньги. А вот для спаррингов достаточно было привести в порядок задний двор и закупить те самые незакалённые мечи — они скорее ломались при ударе, чем рассекали плоть, но даже такие «безопасные» поединки оставляли шрамы. И всё же это был источник дохода: зрители делали ставки, смеялись, пили вино — и несли деньги в кассу. А деньги сейчас были жизненно необходимы. Ближе к Новому году работа в Квартале красных фонарей замерла — наступило время праздников. Строители разъехались по домам, а те работники, которых привёл Порфирий, временно переквалифицировались: кто‑то помогал на кухне, кто‑то разносил еду и напитки гостям. Зато как раз успели подготовить поле для спаррингов! Правда, пока оно служило не для поединков, а для зрелищных выступлений — артисты демонстрировали танец с мечами. Зрелище было красивым, но… невыгодным. Без ставок и азарта гостей доход оказался в разы меньше. Арума, наблюдая за плавными движениями бойцов, лишь вздыхал: — «Вот бы сюда настоящих соперников — и касса бы запела…» Ночь выдалась оглушительно‑весёлой. Воздух дрожал от салютов, отблески огней плясали на мостовых, а из «Дома блаженств» лились звуки: звон бокалов, переливы сямисэна*, смех гостей, топот танцующих, шёпот официантов, ловко лавирующих между столиками. Всё сливалось в единый праздничный гул — будто сам город пел и плясал. • Сямисэн — трёхструнный щипковый музыкальный инструмент с безладовым грифом и небольшим корпусом, общей длиной около 100 см. Наряду с бивой, кото и сякухати относится к важнейшим музыкальным инструментам Японии. Сотрудники «Дома» выглядели ослепительно. Их наряды подбирались в зависимости от роли: официанты — в шёлковых хакама* глубокого алого цвета, подпоясанные узкими оби* с золотой вышивкой, музыканты — в тёмно‑синих кимоно с перламутровыми узорами, рукава фурисодэ* мягко колыхались при каждом движении, танцовщицы — в многослойных дзюбанах* и хомонаги*, ткань переливалась, словно рыбья чешуя, при свете фонарей. • Хакама — традиционные японские длинные широкие штаны в складку, похожие на юбку. • Оби — собирательное название для множества разновидностей японских поясов. Они носят как мужчины, так и женщины поверх кимоно и кэйкоги. • Фурисодэ — традиционный японский наряд незамужних девушек и невест, кимоно с длинными рукавами. • Дзюбан — нижняя рубаха, похожая на кимоно, — элемент традиционной японской одежды. • Хомонги — вид традиционной японской одежды — кимоно. Буквально переводится как «одежда для приёмов». Волосы у всех были уложены в сложные причёски, украшенные шёлковыми лентами и миниатюрными гребнями. Лица скрывали маски животных — волчьи, лисьи, совиные, — искусно расписанные золотом. Лишь куртизанки оставались без масок: их красота считалась достаточным украшением. Их кимоно отличались особенно богатыми ткаными узорами — в каждом прослеживались мотивы цветущей сакуры или летящих журавлей. Алкоголь лился рекой. После полуночи даже работникам разрешили выпить — в честь праздника. К рассвету трезвыми остались лишь те, кто принципиально не пил, да подростки, которым алкоголь был запрещён. В общей гостиной, где на полу валялись обрывки мишуры, а воздух пропитался запахом саке и жареного миндаля, появилась Маффет. Её лицо было хмурым, а в руках она сжимала кувшин с водой. Резким движением она поставила его на стол перед двумя приятелями. — Хэй, вставайте! Вы вчера даже не пили, почему вы спите на столе? Лиян и я спали в комнате, хотя веселилась с вами. Девяносто пятый с трудом разлепил глаза, протёр их и простонал: — Уххх, ведьмы. Леннон, сидящий рядом, покачал пальцем перед его лицом, стараясь говорить строго, но в глазах уже прыгали смешинки: — Не‑не‑не, Лиян же полуэльф. Ей просто с родословной повезло, а вот она... Вдруг из‑за спины Леннона раздался спокойный, чуть недовольный голос: — Что она? Леннон вздрогнул, резко обернулся и схватился за голову: — Ых! Боже… Нельзя так со спины подходить! Солнце уже поднялось высоко, когда в «Доме блаженств» закипела работа. Те, кто отошёл от праздничного похмелья, и те, кто вообще не притрагивался к саке, теперь метались по коридорам: проветривали комнаты, протирали полы, подавали завтрак запоздалым гостям. Воздух наполнился ароматами чая, жареного риса и свежего бамбукового веника — им усердно драили полы. Лиян только‑только отнесла вёдра с водой, как её тут же окликнули снова: — К колодцу надо сходить! Она поставила вёдра, потянулась, разминая затекшие плечи… И в этот момент к ней подлетела Аи — глаза горят, щёки раскраснелись. Схватила Лиян за руку: — У меня к тебе небольшая просьба! Лиян насторожилась: — Э‑э‑м, какая? Аи махнула рукой: — Ой, ерунда! Всего лишь посидеть с клиентом. Лиян, пытаясь отступить, потянулась к вёдрам: — Эм, я тут воду… За водой сходить должна. Аи вцепилась в её рукав: — Да не надо ничего делать! Просто поговорить, не более! Из тех, кто сейчас способен вести внятный диалог на миртовском, только ты. Я пока занята другим клиентом. Очень прошу! Этот гость заплатит в несколько раз больше. Лиян замялась, придумывая отговорку: — Ну… И вот она стоит в полутёмном коридоре перед резной дверью. Раздумывая. Где в жизни она свернула не туда? Почесав щёку, Лиян мысленно рассудила: — «Могла бы послать Маффет — но она мне дорога. Леннон или Девяносто пятый? Так они еле вяжут слова на миртовском…» Глубокий вдох. Стук в дверь. — Входи, — раздался спокойный мужской голос. Зайдя, Лиян сразу ощутила густой аромат благовоний — они пропитали стены, занавески, даже воздух казался тяжёлым и пряным. Мужчина сидел у окна. Указал на край заправленной постели: — Присаживайся. Стул тут единственный. Он выглядел… необычно. Совсем не похож на завсегдатаев подобных мест. Светлая льняная рубашка небрежно расстёгнута сверху и снизу, светло‑голубые брюки идеально отглажены. Светлые волосы уложены просто, но со вкусом — и резко контрастируют со смуглой кожей. Голубые глаза, чужеземные черты… Да, он явно не из этих мест, хотя миртовский знал безупречно. Обменявшись приветствиями, Лиян присела на край кровати. Мужчина заговорил — легко, непринуждённо. Рассказывал о путешествиях, о квартире, которую снял, о красивом соседе, что живёт рядом… Последнее упоминал особенно часто. Лиян старалась поддерживать беседу, но её взгляд то и дело цеплялся за запонки на его манжетах. Две треугольные пластинки: первая — знакомый символ: треугольник с вписанным кругом и крестом, выходящим за края. Значок охотника — такой носил её отец. Вторая — незнакомая: полый равносторонний треугольник из золота с чернением, где точки складывались в едва заметную корону. Когда мужчина ненадолго замолчал, Лиян не удержалась: — Можно взглянуть на ваши запонки? Он слегка удивился, но протянул руку. Присмотревшись, она уточнила: — Я знаю, что первая означает право на охоту. Но что символизирует вторая? Мужчина улыбнулся: — Ох, не думал, что тебя это заинтересует. Это маленький знак благосклонности императора. Он лично заказывает такие для тех, кто ему приглянулся. Символ меняется от правителя к правителю. От предыдущих императоров я такого не получал — только от нынешнего. Лиян уточнила: — То есть получить такую одежду можно, только имея близкие связи с императором? — Верно, — кивнул он. — А зачем тебе эта информация? Лиян замялась, потом небрежно пожала плечами: — Да просто интересно стало. «Не могу же я сказать, что точно такой же символ был на перчатке у того, кто разрушил мою страну… И что за дверью сейчас стоит один из его людей. Боже, спасибо, что у меня усилился именно слух. Оказывается, это может быть полезно». Они продолжили разговор. Лиян покинула комнату лишь под вечер. После бани она едва успела лечь, как услышала тихий голос Маффет: — Хэй, это правда, что ты сегодня гостя обслужила? Маффет стояла в дверях, глаза широко раскрыты. Лиян мгновенно поняла, какие мысли могли родиться в голове подруги: — Да, но Аи попросила просто поговорить с ним. Я только это и сделала. Не переживай. Маффет выдохнула с облегчением: — Фух, а то я испугалась, что тебя заставили делать что‑то непристойное. И… постарайся не прибить Леннона завтра. Лиян удивилась: — Почему это я должна его прибить? Маффет отвела взгляд: — Ну, просто именно он мне рассказал, что ты принимала клиента. А ты знаешь — Леннон не упустит шанса подшутить. Лиян безнадёжно уставилась в потолок: — А, ну да… Вскоре обе уснули. За окном шумел ветер, перебирая голые ветви, а лунный свет тихо ложился на пол, рисуя причудливые узоры.