Глава 35.

Конец октября в Мирте. Ветви роняли последние листья — они кружились в воздухе, как усталые птицы, и тихо ложились на мокрую брусчатку. Небо затянуло серой пеленой, будто кто‑то накинул на город тяжёлое одеяло. Дороги всё ещё хранили ночную сырость, и каждый шаг отдавался глухим хлюпаньем. По улицам спешили люди, катились тяжёлые повозки — город жил своей обычной жизнью, не замечая мелочей. А в родительском доме Маффет, вдали от городской суеты, царила совсем другая атмосфера. Тёплый свет лампы золотил деревянные балки, в камине потрескивали дрова, и запах свежего печенья окутывал всю комнату. Трое ребят сидели в гостиной, тесно сбившись вокруг низкого столика, и играли в «Правда или действие». И вот настал черёд Маффет. Она задумчиво прищурилась, будто взвешивала все возможные варианты, и наконец ткнула пальцем в Ренато: — Ммм… — протянула она, растягивая слово, как тягучую карамель. — Ренато, правда или действие? — Давай правду, — быстро ответил он. Маффет вскинула один палец вверх, торжествующе и немного озорно: — Тогда ответь на мой самый любимый вопрос! Леннон наверняка знает, какой. Леннон с лёгкой улыбкой покачал головой: — Конечно, ты всегда его задаёшь. Так что не тяни. — Ладненько! — Маффет сжала кулаки от нетерпения. — Какой твой самый тайный секрет, который знают единицы? Ренато опустил взгляд и зажмурился, будто пытался спрятаться от этого вопроса даже от самого себя. Он сделал глубокий вдох и быстро, на одном выдохе, проговорил: — Я… я сын Порфирия. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки стекла. С лица Маффет мгновенно пропала улыбка, а из глаз улетел весь азарт. Вместо него пришло замешательство — такое глубокое, что она даже не сразу смогла подобрать слова. — Эм… Это… правда? — наконец тихо спросила она, будто боялась спугнуть ответ. — Да, — ответил Ренато, аккуратно посмотрев на неё, словно проверяя, не оттолкнёт ли она его. Маффет перевела взгляд на Леннона, и в её глазах читался немой вопрос. — Ты не выглядишь удивлённым. Похоже, ты это уже знал. Леннон спокойно кивнул: — Да. И я решил ему поверить и принять. А какое решение примешь ты? Последнее предложение прозвучало чуть тише, неуверенно, будто он сам боялся, что Маффет сейчас встанет и уйдёт, не желая иметь дело с такой тяжёлой правдой. Маффет замерла, её пальцы нервно перебирали ткань платья, сминая тонкую вышивку. Она молчала, и в этой тишине слышалось, как в камине щёлкает уголёк. Наконец она выдохнула: — Допустим. Я тебе верю. Парни уже начали тихо радоваться — по их лицам скользнули первые улыбки. Но тут Маффет продолжила, и эти улыбки тут же погасли: — Но как ты докажешь это? Ренато опешил, будто его толкнули в спину: — Что? Маффет посмотрела прямо ему в глаза — не зло, не холодно, а так, как смотрят люди, которые хотят помочь: — Ты же не собираешься держать эту информацию между нами тремя? Это надо рассказать взрослым. Ренато замялся, его плечи невольно ссутулились, будто на них положили невидимый груз. Леннон, хоть и поддерживал друга, всё же кивнул, соглашаясь с Маффет: — Она права, Ренато. Понимаю, страшно такое говорить. Никогда не знаешь, как человек отреагирует. Но если эта информация может помочь, её нельзя держать только между нами. Ренато с трудом разлепил губы: — Ну… Маффет накрыла его ладонь своей: — Я не знаю всей твоей истории, связанной с Порфирием, и как он к тебе относится, что делал по отношению к тебе, боишься ты его или нет. Но если ты хочешь, чтобы потом, даже если станет известно, чей ты сын, к тебе относились хорошо, чтобы тебя не трогали и слушали… Нужно решиться на первый шаг. Даже если он кажется невозможным. Друзья смотрели на Ренато с такой искренней поддержкой, что от этого становилось ещё страшнее — ведь если они так верят в него, то его страх будет выглядеть как предательство. Он чувствовал, как грудная клетка наливается горячим песком — тяжёлым, колючим, не дающим нормально вдохнуть. Ренато убрал руку из‑под ладони Маффет и, отведя взгляд, наконец ответил: — Я понимаю, что надо, но… Я боюсь. В лучшем случае мне не поверят. В худшем — посчитают, что я специально это рассказал, чтобы они попались в ловушку. — Он нахмурился. — Или… Или об этом узнает Порфирий, и тогда… — Ренато потряс головой, будто хотел стряхнуть эти мысли, как капли дождя, но они не уходили. Маффет кивнула, и в этом кивке не было ни капли легкомыслия — только серьёзность и готовность стоять рядом. — Ты прав. Поэтому я и спрашиваю: можешь ли ты доказать, что ты его сын? Если да, то мы с Ленноном можем поддержать тебя. И тогда шанс того, что они поверят, что ты хороший, может вырасти. Так ведь? — Она посмотрела на Леннона, будто ища у него подтверждения, что они всё делают правильно. Леннон снова кивнул, твёрдо и спокойно. Ренато опустил взгляд, и его пальцы медленно сжались в кулаки. Он молчал, но в этом молчании слышался целый шторм мыслей. Ближе к вечеру родители Маффет вернулись домой. В прихожей зазвучали их голоса, в кухне загремели кастрюли, и в доме снова стало тепло и привычно. За ужином все смеялись над мелкими историями, делились пустяковыми новостями. Потом все разошлись по комнатам. Но тишина не задержалась надолго. Леннон вскоре тихонько постучал в дверь Маффет. А Ренато всё сидел в комнате, один на один с темнотой. Он не зажигал лампу: ему казалось, что в темноте его сомнения становятся тише, но всё равно продолжали шептаться где‑то внутри, царапая мысли острыми краями. В комнате Маффет было уютно. На подоконнике дремала кошка, время от времени вздрагивая во сне. На столе лежал раскрытый гербарий, а рядом — шкатулка с украшениями. Маффет лежала на кровати, медленно водя пилочкой по ногтю, и этот тихий, привычный звук будто удерживал мир на месте. Леннон сидел на стуле возле письменного стола, болтал ногой и рассказывал про новую пекарню — про то, какой там странный, но приятный запах корицы, густой и тёплый, будто сам воздух там был сладким. Про то, как один из их друзей чуть не купил сразу десять булок, потому что не смог выбрать, какая вкуснее. Маффет кивала и улыбалась в нужных местах, но улыбка выходила немного отстранённой, будто она держала её усилием воли. Они перекинулись ещё парой фраз: про то, что в городе стало заметно прохладнее и по утрам на крышах уже лежит тонкий иней; про чью‑то починенную крышу; про пустяки, которые в такие вечера как раз и помогают не думать о главном. Болтовня текла привычно и уютно. Но в какой‑то момент Маффет отложила пилочку и перевела взгляд с ногтей на Леннона. — Слушай… — тихо начала она. — Как ты думаешь, как сейчас Лиян? В порядке ли она? Или… может, с ней что‑то случилось? Леннон понял, что этот вопрос крутится у неё в голове уже не первый день. — Я не знаю, — тихо ответил он. — Но давай надеяться, что она в порядке. Дверь тихо приоткрылась. Леннон и Маффет одновременно обернулись. В проёме стоял Ренато. В его взгляде уже не было прежней растерянности. — Я решил, — твёрдо произнёс он. Леннон чуть приподнял бровь: — Что решил? — Я расскажу всё: что я сын Порфирия, что мне известно. Всё, что может быть важно.