Часть 3

      Она знала — сегодня джунгли снова придут в ее сны.       Это стало ритуалом: уложить Родриго, прочитать молитву, поправить подушку — и ждать.       Не страха. Не зова. А чего-то иного. Того, что сперва пугало, но со временем стало казаться возвращением домой.       Сначала — прохладная роса с листьев на лице, их тяжёлый шелест над головой, будто джунгли вздыхают, шепчутся. Потом — привал, огонь, руки в узорах-насечках, готовящие пищу на углях. Всё — уже привычно, в этом даже есть какой-то уют.       Она знала, где сесть. Помнила, где лежит мачете. Как пахнет кожа, покрытая испариной. Как ощущается ложе из лиан. Как спится от усталости, когда знаешь, что идешь в правильном направлении. Насколько легче идти, когда не убегаешь.       А потом — пробуждение. Спокойное. Без ужаса.       Она не могла вспомнить, видела ли лицо. Временами казалось — да. Но оно исчезало как след на воде.       Днем иногда Инес улыбалась. Без причины.       Она успокоилась. Он смирился. Её спокойствие делало его покой глубже — а его принятие давало ей дышать ровнее.       Что из этого началось первым — он не знал. Но чувствовал, как маятник в ней колеблется всё реже.       Водопад горной реки. Вода — невероятно холодная в контрасте с горячим воздухом. Сильные быстрые струи дарили обнаженной коже бодрость. Купание — то, что всегда было для Инес личным, закрытым ритуалом, неожиданно ощущалось лёгкостью, полной удовольствия и радости. Она никогда не была так свободна — в теле.       И когда проснулась, ей какое-то время было легко, пока духота и тяжесть огромного живота не изгнали лёгкость прочь.       Это были ее вторые роды, но боялась она больше, чем в первый раз. Потому что уже знала цену рождения новой жизни.       Боль накатывала волнами — как океан в шторм. Тело рвало на части. Это длилось уже целый день, и Инес казалось, что больше она не выдержит.       Повитуха отдавала распоряжения, Марианелла молилась, кто-то держал её под руки, кто-то протирал лоб, но она никого не слышала, перед глазами расплывались кроваво-красные пятна.       Всё — внутри. Всё — между разрывом и рождением. Боль, рвущаяся наружу, криком.       И вдруг — нечто, что не было прикосновением, но ощущалось, как ладонь на сердце. Ни рука, ни голос — но яснее, чем реальность:       — Держись.       Не звук, а сама мысль, врезавшаяся в сознание.       «Ещё немного.»       Она задыхалась. Хрипела. А потом — ещё один толчок. Сильнейшая вспышка боли… и всё.       Крик ребёнка.       Суета где-то рядом. Лица, склонившиеся к ней.       Кто-то сказал:       — Девочка.       Но она не услышала.       Потому что в груди была не радость, а тишина, и в этой тишине исчезало чьё-то присутствие.       «Ты справилась.»       И только тогда она позволила себе заплакать.       Он делал то, что мог — держал.       Когда женщина рожает, мужчина просит помощи у богов.       Разжигает костер, нагревает нож и прикладывает к собственной коже — чтобы разделить боль рождения, как раньше делил радость зачатия.       Ему досталась только боль.       И тихое удовлетворение от того, что удалось пробиться, прикоснуться. Пусть так.       Она держала дочь на руках. Лицо у Долорес было спокойным, почти старым, как у всех новорождённых.       В комнате пахло кровью, воском, молоком, благовониями и — все еще, немного — табаком.       Марианелла зашептала молитву, и Инес подхватила, шепча вместе с ней — проникновенно, со слезами.       Потом сказала:       — Я думаю, это был Сантьяго.       Служанка перекрестилась.       — Конечно, сеньора.       Инес кивнула.       — Он помог.       Она смотрела на дочь, но думала о касании, которого не было.       И в глубине — где-то между телом и духом — знала: это не Сантьяго.       Но иного имени у нее не было.       А потому — это был Сантьяго.       Отряд Хуана вернулся с телегами, гружеными золотом.       Инес стояла в первой линии встречающих, с дочерью на руках и сыном, ухватившимся за юбку, еще до конца не оправившаяся, еще усталая, но счастливая.       Он не выказал нежности на людях, только узнавание. Уже дома обнял и взглянул на дочь.       — Ты герой, — сказала Инес. — Я знаю, как это было трудно.       И чуть не добавила: «Я чувствовала. Как ты шёл. Как ты падал. Как дышал.»       Хуан улыбнулся. С тем особым блеском в глазах, который бывает только у мужчин, вернувшихся с победой.       Всё было… правильно.       Потом, ночью, в постели, Инес лежала головой на руке мужа, прижавшись спиной к его горячему телу.       Он уже спал, а она — нет.       Смотрела в потолок. Слушала, как Хуан дышит во сне, как ветер хлопает ставнями, как трещат цикады.       И чувствовала…       Отсутствие. Пустоту.       Она подумала — впервые ясно:       Тот, кто вернулся — тот ли, кого ждала?       И испугалась ответить.       То, что рассказывал муж, было и не было правдой. Да, листья стеной. Да, грязь. Да, корни под ногами. Но в его рассказе джунгли ненавидели и нападали. А во сне… во сне они просто были.       — Мы трое суток прорубались сквозь самую гущу, — рассказывал Хуан. — Воздух был такой влажный, будто дышишь паром. Повсюду насекомые, черви, змеи и прочая мерзость. Заползают под кирасу, норовят укусить. Ей-богу, эта земля хотела нас сожрать.       Он засмеялся, щёлкнул пальцами:       — Да только не тут-то было. Испанского конкистадора ничем не испугать.       Инес молчала. И сравнивала.       Он говорил: враждебность, мерзость, страх.       Но во сне — не было этой враждебности, не было этого омерзения.       Там — она шла… как будто джунгли были ее.       Муж вернулся, но сны продолжились — и было страшно задуматься, что это значит.       Она лежала в постели, комнату освещал тусклый свет свечи. Хуан рассказывал о новостях, услышанных на совещании в форте, но голос его терялся в стрекоте цикад.       Инес прикрыла глаза — и вместе с темнотой пришла странная, звенящая тишина. Не пустота, а будто… ожидание.       Снова запах сырой земли, ночные звериные шорохи, влажный воздух, догорающие угли костра.       Сердце сжалось.       Что значат эти сны? Теперь, когда Хуан вернулся, почему они не прекратились?       Она не выдержала. Тихо поднялась, подошла к колыбели, вгляделась в спящую дочь, ощущая одновременно тепло и холод.       Внутри — тревога, которую не объяснить словами.       Как будто джунгли были уже не только в снах.       А в её крови. В ее молоке.       В каждом вдохе Долорес.