Часть 4

      Инес проснулась от грохота и детского плача. Дом дрожал — стекла, мебель, сама земля. В темноте кричала Долорес.       — Иисус Мария! — хрипло прошептала Инес, судорожно выпутываясь из простыни и бросаясь к дочери.       Рядом вскочил Хуан, выглянул в окно.       — Что случилось? — спросила Инес, перекрывая и плач дочери, и уличный грохот.       — Стреляют с моря. Пушки, — Хуан торопливо натягивал бриджи. — Я должен бежать. Он запутался в портупее, схватил шпагу и уже у самой двери добавил: — Идите в церковь, там безопасно.       В церкви было тесно, как на празднике. Женщины, дети, раненые. Падре Хоакин читал молитву.       Инес удалось устроится на краешке скамьи с дочерью на руках. Марианелла опустилась на пол и посадила на колени заплаканного, икающего Родриго.       Меж церковными сводами шелестели молитвы и слухи. Форт обстреливают из пушек. Корабли с моря. Это пираты. Они знали, что готовится отправка золота в Испанию, и напали до того, как приплыли испанские галеоны.       Инес прислушивалась, но мало с кем вступала в беседу. Местные дамы ее недолюбливали. И Инес сознавала, что причина в ней — это она вела себя слишком замкнуто, слишком надменно. Мало рассказывала о себе и еще меньше прислушивалась к тому, что говорили они — меж тем как ежедневные сплетни были живой тканью этого маленького женского сообщества. Теперь, когда захотела быть его частью, поняла: она — чужая. Оставалось сосредоточится на молитве.       Из-за большого скопления людей и зажженных свечей в церкви было очень душно. Инес чувствовала, как от сидения на краю узкой скамьи начинает болеть поясница, как постепенно затекают от тяжести ребенка и приподнятого положения руки. Груди становилось все теснее в корсете, не сцеженное молоко впитывалось в рубаху, а пятна начинали проступать на ткани корсажа. Долорес тоже чувствовала — запах еды — и вертелась, хныкала, выплевывала рожок, отворачиваясь туда, где привыкла получать молоко.       Через какое-то время пеленки под рукой Инес намокли, а потом — только этого недоставало — появился запах. Дамы рядом на скамье заерзали, прижимая платки к носам.       — Сеньора, давайте я ее вынесу и оботру, — засуетилась Марианелла.       Инес прислушалась — снаружи канонада вроде бы стихла.       — Мы сделаем это дома, — ответила она, вставая.       — Сеньора, лучше остаться, — возразила Марианелла.       — Нет, мы пойдем.       Дети были голодны и напуганы, и обстановка в церкви только увеличивала их страх.       — Мы вернёмся, — сказала Инес. Больше себе, чем служанке.       Дверь храма скрипнула, за порогом их встретил рассветный сумрак, пахнущий порохом.       — Быстрее, — сказала Инес. — Идем тихо и быстро.       Марианелла разожгла огонь в очаге, нагрела воды. Инес вымыла детей, сменила пеленки Долорес, переодела Родриго. Дочь, наконец, успокоилась, поела и заснула у неё на руках.       Кормление грудью немного успокоило и саму Инес.       Но ненадолго. Осторожно опустив Долорес в колыбельку, она выглянула в окно. С той стороны, где был форт, поднимались клубы дыма. Пушечная канонада после затишья сменилась пальбой из ружей. В ружья стреляют, когда противник на достаточно близком расстоянии…       Если не церковь, то где? Как и где укрыть, защитить детей?       — Марианелла, дай лампу. Хочу спуститься в подвал, — сказала Инес.       Служанка кивнула.       В подвале Инес внимательно осмотрелась — каменный свод, земляной пол, пахло пылью, сыростью, пролитым вином и лежалыми овощами.       — Здесь, — сказала Инес. — Мы останемся здесь. Принеси одеяла, воду, еду.       Если вдруг в дом ворвутся — в нем никого не будет.       Молитвы стихли. Впервые за этот день она чувствовала: хоть что-то под контролем. И только когда они спустились в подвал и опустили тяжелую деревянную крышку, в голове мелькнуло: Хуан ведь думает, что они в церкви.       Вместе с Марианеллой Инес передвинула несколько бочек, и в образовавшемся закутке между стеной и бочками они поставили колыбель. Рядом на полу выстелили место для Родриго.       Сидение в подвале стало пыткой ожиданием. Темное замкнутое пространство с не самыми приятными запахами, было хотя бы прохладным. Но они были заперты не только в нем — в неизвестности.       Что происходит? Удалось ли отбить атаку пиратов?       Или бой продолжается?       Сколько форт сможет продержаться до прихода галеонов?       И на сколько им хватит воды?       Через пару часов Инес решилась.       — Я поднимусь. Посмотрю.       Марианелла испуганно вскинула глаза.       Приподняв деревянную крышку, Инес прислушалась. Выстрелы. Крики. Не в форте, ближе. Осознание холодком прошлось по спине.       Она осторожно вылезла и, чтобы убедиться, поднялась на чердак. В маленькое чердачное окошко было видно часть улиц, ведущую к порту. При свете дня черным дымом горели пожары, белый, пороховой поднимался над местами боев.       Они уже в городе. А где Хуан?       Сердце сжалось от тревоги за него и осознания — бежать обратно в церковь поздно, она сделала ошибку — ведь муж в первую очередь будет искать их там.       Инес спустилась чердака и осмотрелась — стараясь глядеть чужим, со стороны взглядом.       Неубранная постель в спальне, беспорядок в кухне.       Крышка подвала слишком бросается в глаза на полу.       Надо прикрыть. Чем?       И потом, как прикрыть вход снаружи, если все будут внутри?       А дети? Если они заплачут, и кто-то из пиратов услышит?       Инес замерла, глубоко дыша, останавливая панику.       Закрыла глаза и прошептала в пространство:       — Найди нас. Пожалуйста… найди.       Она вернулась в кухню и вскипятила молоко с сонным сбором.       Чем прикрыть вход в подвал так, чтобы это не вызывало подозрений, придумать не удалось.       С миской в руках она снова спустилась в подвал.       Сын бросился к ней, Марианелла, укачивавшая Долорес, с немым вопросом подняла глаза.       — Бои уже на улицах, — ответила на вопрос Инес.       — Родриго, — Она обхватила личико сына ладонями, привлекая внимание. — Мы сейчас будем играть в игру. В ней нельзя говорить. Совсем. — Инес приложила палец к его губам.       — Нельзя говорить и хныкать, и кричать. Нужно прятаться. Очень, очень хорошо прятаться. Вот там. Ты меня понял?       Родриго кивнул. Но он был слишком мал, чтобы игры хватило надолго.       — Если ты будешь хорошо прятаться и молчать, потом придет папа, и мы будем есть чуррос с медом, как ты любишь.       В этот раз сын закивал энергичнее.       — Напои их и уложи, — приказала она Марианелле.       — Сеньора, — заплакала та.       Приказав Марианелле оставаться с детьми внизу, Инес вернулась в спальню.       Открыла сундук Хуана, вытащила оттуда его запасную шпагу. Вытянула из ножен и покачала, балансируя вес в руке.       Она дочь идальго. Жена конкистадора.       Она мать. И не позволит навредить ее детям.       Если кто-то ищет ее — пусть успеет. А если нет — она будет сражаться сама.       Инес спряталась в комнатке Марианеллы, в углу между дверью и сундуком.       Быть может, пираты все же пройдут мимо дома. Или заглянут, но сочтут, что здесь нечем поживиться — хозяева бежали еще ночью.       На улице уже слышалась чужая, мяукающая речь. Грубые голоса. Смех.       Звук шагов приближался. Топот на крыльце.       Инес затаилась в углу, держа шпагу так, как видела у мужа — но слишком высоко, слишком судорожно. Она вся была дыханием, слухом, напряжением.       Двое? Нет, трое.       Из кухни послышался звон разбитой посуды.       Шаги в спальне.       Они срывали замки, шарили по шкатулкам, сундукам, рассыпали содержимое по полу, рассовывали по карманам.       Инес намеренно оставила не самые ценные вещи на виду, пусть заберут и уходят.       Один пират что-то сказал. Второй ответил.       Воодушевления в голосах не слышалось — может все же пойдут искать добычу побогаче?       Но тут она различила плач, младенческий, нарастающий.       Сердце ухнуло вниз.       Ничего не оставалось, кроме как сделать то, за чем она поднялась из подвала — отвлечь внимание на себя.       Пальцы дрожали, пришлось заново перехватить рукоять.       Шагнув в спальню, она бросилась на ближайшего из пиратов.       Тот уклонился от первого удара, легко отбил второй, а потом по руке ударили, и Инес от боли выронила шпагу.       Чьи-то пальцы впились в шею и волосы на затылке, до слез. Ее сильно стукнули о стену, развернули, толкнули назад. Падая, поясницей она больно ударилась обо что-то. Корсет на груди резко дернули, раздался треск разъезжающейся ткани.       Она закричала. От ужаса. От боли. От понимания, что будет дальше.       Тот, кто разорвал корсет, со смехом полез задирать юбки.       Раздался выстрел. Горячая кровь брызнула ей на кожу.       Лязг металла о металл, характерный хлюпающий звук вспарываемой плоти. Снова лязг.       Инес пыталась непослушными руками сбросить с себя отяжелевшее тело.       Кто-то закричал, потом что-то мягко упало.       И только тогда она, освободившись, поднялась.       Инес узнала его по тому, как он держал мачете — не как орудие, а как продолжение руки.       Он смотрел на неё — будто слышал, как у неё колотится сердце.       Он пришёл.