Часть 8

      Во сне она видела свою руку — озаренную солнцем, легкую, готовую на большее, чем сама Инес. Эта рука тянулась — не к бабочке, уже нет — к его руке. Прикосновение ощущалось как теплый толчок в самое сердце — бережный, но заставляющий прерываться дыхание и кровь быстрее течь по жилам. И чувствовать невозможную наяву, забытую детскую радость, почти восторг от возможности сложить две ладони, такие разные. Его — темную, крупную, мозолистую — и ее — светлую, небольшую, мягкую. Эти ладони словно танцевали танец узнавания, соприкасаясь кончиками пальцев и отдаляясь, поворачиваясь на свету и прячась в тени.       Инес не хотелось просыпаться.       Он проводил в гарнизоне целые дни. Слушал, что говорят. Изучал устав и правила, писанные и неписанные. Взвешивал, думал, выбирал. Предупредил Лопеса, что уходит в другой отряд. «Почему?» — спросил тот. «Чтобы не привести однажды отряд вместо тебя», — ответил честно. Лопес ему нравился. Из всех один умел смотреть глубже, а не сверху. Поэтому ему не хотелось становиться капитаном вместо Лопеса. Лопес был нужнее как союзник.       Он отсматривал слабые звенья, выбирал, к кому присоединиться. Агуэро много пил. Маркес уже пожелтел от лихорадки. Но на самом деле ему надо было стать капитаном вместо Суареса. Поэтому он не выбирал. Ждал возвращения того отряда. Приходил каждый день на набережную, где она прогуливалась с ребенком.       Время ее свободы вышло. Отряд Суареса вернулся. Она встречала у городских ворот с ощущением давящей неизбежности.       Он не стал терпеть. Инес неловко попыталась — задержалась в детской, сказала, что хочет сходить с утра пораньше в церковь. Суарес опустился на сундук напротив и, крутя большие пальцы рук вокруг друг друга, сказал:       — Дети часто умирают по младенчестве. Или так, как у вас случилось… Лучшее средство от грусти в этом случае — новый младенец, дорогая.       Тяжело поднялся и добавил:       — Я жду вас в постели.       Суарес спал, рука поперёк её бедра — тяжёлая, утверждающая владение.       Инес лежала на спине, глядя в потолок.       Её тело снова ей не принадлежало.       В ночной тишине, между сжатыми зубами, между принуждением и пустотой, вдруг родился простой и прямой вопрос:       — А если бы это был он?       Если бы это его рука касалась ее сквозь ткань рубахи, ощущала бы она по-другому? Хотела бы?       И почувствовала в животе тягучую, тянущую тяжесть.       А следом испугалась — самой мысли, и того, как быстро ответило тело.       Она отвернулась к стене, выскользнув из-под ладони мужа.       Эта мысленная измена повторялась снова и снова. Словно однажды позволив себе ее, однажды вкусив правду желаний, Инес уже не могла остановиться и заново примирить себя с ложью обязательств.       Вместо этого она переносилась в другой мир, в другую жизнь, которая была невозможна здесь и сейчас.       В другом мире она дышала иначе, смеялась иначе, чувствовала горячие прикосновения шершавых смуглых рук, на которых знала каждый шрам-линию татуировки.       Там не было этого дома, этой жизни, этого мужчины.       И не было ни страшно, ни стыдно, ни поздно.       Он просыпался с дрожью возбуждения в теле, с ощущением ее тела в своих ладонях.       Она снова звала. Искала. Прикасалась.       Он чувствовал в её зове то, чего не было раньше — желание.       Оно тянуло как канат, как боль на грани удовольствия, как обещание, которое пока нельзя исполнить.       Стискивал зубы, потому что все, что пока было возможно — терпение.       Боги, раз уж связали их так, сами разорвут все, что стоит между.       Он не торопил судьбу.       Но больше не сомневался.       Есть она.       И будет шанс.       И он не упустит.       Прогулка с детьми на набережной по утрам. Поход с Марианеллой на рынок и на склад за запасами еды. Домашние хлопоты. Послеобеденный визит в церковь. Она создала распорядок, чтобы проводить в качестве жены как можно меньше времени рядом. Днем. Но невозможно было избежать ночей.       Она удлиняла свои крови больше, чем на неделю — на словах и на всякий случай — ягодным соком по ткани. И больше не хотела беременностей.       После молитвы в церкви Инес пошла с корзиной еды и детских вещей — раздать нуждающимся на индейской окраине.       Спросила. Ей показали хижину.       Старая индианка посмотрела внимательно, изучающе, и не взяла денег, только еду. А в обмен протянула кожаный мешочек во смесью.       На обратном пути, шагая с опустевшей корзиной, Инес оглядывалась по сторонам. Замечала взгляды — удивленные, недоброжелательные, равнодушные. Кто-то, скользнув взглядом, отворачивался, кто-то смотрел в упор.       Эрнандес тоже жил где-то здесь?       Хотела спросить.       Чтобы — что?       Пройти мимо случайно? Знать, где не ходить? Или знать точно, где его искать?       Но спросить было бы слишком очевидно.       Комендант объявил, что корона выделила деньги на восстановление стен и строительство нового, более мощного форта в Санта Мария де Эспаньол, и что работы скоро начнутся.       В порт прибывали новые корабли, новые люди.       Инес приходила на причал с Долорес на руках и Родриго, носящимся рядом.       Внешне она ничем не отличалась от других, кто ждал вестей, товаров, невест.       Но она не ждала.       Она просто смотрела.       Как новоприбывшие сходят на берег, как настороженно осматриваются, как некоторые крестятся, шепча молитву. Среди них были солдаты, были семейные пары, были невесты, выписанные по почте или выкупленные короной для конкистадоров.       Инес смотрела на них.       Без зависти. Без горечи.       Они еще не знали, какова эта земля.       А она уже знала.       Знала, как звучит канонада в утреннем тумане, знала, что малярия не менее смертоносна, чем мачете, знала, как зовут во сне, и как это — чувствовать протянутую к тебе сквозь джунгли и стены руку.       На рынке она услышала слово, произнесенное кем-то из индейцев и замерла.       «Вену».       Оно отозвалось во всем теле, жаром в груди, знанием — это слово связано с Эрнандесом. Она уже слышала его во снах.       Инес развернулась.       Искала глазами — кто сказал? Кто?       Индианка, старая как сама земля, смотрела прямо на неё.       С удивлением. Как будто видела в ней что-то, невидимое другим.       — Что значит «вену»? — спросила Инес.       — Вы уже знаете, — сказала старуха.       — Скажите.       — Древнее проклятие. Вену — тот, кто слышит, даже если ты молчишь. Тот, с кем твоя душа идёт вместе, даже если тела — по разным дорогам.       Инес почти открыла рот, чтобы возразить. Чтобы сказать: «Такого не бывает.» Но не смогла. Потому что это уже было. Потому что он звал, и она слышала.       По коже побежали мурашки.       — Почему это проклятье? — спросила она.       — Вену слышат зов и видят сны друг о друге до самой смерти. И если один умрёт, второй умирает тоже, потому что не может пережить своего вену.       Она не почувствовала страха. Она чувствовала в этом правду.       — Кто его накладывает? Это проклятие можно снять?       Старуха покачала головой.       — То, что сделано богами, людям не уничтожить. Но вы испанка. С вами не должно было такого случиться.       Она шла вдоль строящихся новых стен.       В голове звучало всего одно слово.       «Вену».       Узнай Инес раньше — она тоже восприняла бы это как проклятие.       Если бы она узнала значение «вену» тогда, ещё до пиратов, до подвала, до второго замужества — она бы испугалась.       Назвала бы это ересью, колдовством, дикостью.       Но она уже жила с этим, и «вену» не уничтожило ее.       Напротив, спасало. И ее, и Родриго, и Долорес.       Оно было с ней в подвале, в родах, в утратах.       Пусть, кто не понимает, называет это проклятием.       Это не проклятие, если ты больше не боишься жить.       Это не наказание, если ты уже потеряла всё, чем дорожила раньше.       Теперь Инес знала, как его зовут. Не по имени. А по истине.       Он был её вену.