Часть 7

      Ребенок. Вот так, сразу. Она не была готова.       Она все сделала правильно. Но в ней будто что-то надломилось. И трещина увеличивалась с каждым днём. Инес искала утешения в детях — в нежном запахе макушки Долорес, в вечерних играх с Родриго. Но потом приходил муж и почти за руку уводил ее — в супружескую спальню. Которая чем дальше, тем больше становилась для нее клеткой.       Она потеряла ребенка на пятом месяце. И сидя на полу, плача, с окровавленными руками повторяла: «Это я убила его. Я убила. Тем, что не хотела.»       Дом замер в странной тишине. Ни плача. Ни утешений, в которые никто не поверит.       Никто не обвинял её. Ни Суарес, ни Марианелла, ни священник.       Но она обвиняла себя.       Потому что тогда, когда могла быть благодарной — была лишь напугана.       — Может, он это чувствовал, — шептала она. — Может, душа чувствует, когда её не ждут.       Марианелла испугалась не на шутку.       — Как бы сеньора не наложила на себя руки, — услышала как-то Инес сквозь дрёму.       Она ложилась спать в одну кроватку с Родриго и отказывалась возвращаться в постель к мужу.       У нее были дети. Напуганные, жавшиеся к ней.       И у нее были сны. Снова.       Они возвращались.       Солнечным лучом, осторожно пробивающимся сквозь листья.       Каплей росы, в которой отражением переливались огромные джунгли.       Бабочкой, порхающей над листьями лианы.       Чем-то небольшим, рождающим слабую улыбку.       Чем-то, что было ей сейчас по силам.       Взмахами сине-желтых крыльев бабочка звала, ласково садилась на пальцы, вспархивала и снова садилась.       Она привела Инес в пещеру, которая ощущалась если не домом, то убежищем.       Куда она возвращалась во сне — потому что там было тихо и безопасно.       Их связывала бабочка, садившаяся то на его пальцы, то на ее.       Инес боялась, что он больше не отзовется, не придет в ее сны.       Но он там был. И все еще был далеко.       Инес испытала облегчение, когда отряд Суареса отправился на прииски — и у неё не было ни сил, ни желания притворяться, будто это не так, будто она не ждала его отъезда. Ни перед собой, ни перед другими.       Дети стали говорить громче, смеяться веселее — то ли потому, что им тоже стало свободнее без него, то ли потому, что чувствовали её настроение. Она днями напролет играла с ними в патио, прыгая по разноцветным плитам пола. А ночью забирала детей к себе, укладывая их в широкую супружескую постель — теперь просторную, как целый мир.       Иногда, набросив поверх голов простыню, они превращали кровать в волшебную пещеру, где можно рассказывать сказки.       Но этого было недостаточно для покоя.       Она должна была знать, что благополучно вернулся другой.       Хотя и не была готова посмотреть в глаза Эрнандеса.       Отряд пришел в форт по окончании сезона дождей. Слишком поздно.       Боги снова поиздевались над незадачливым полукровкой.       Когда она оказалась свободна, его не оказалось рядом.       Он пытался достучаться на расстоянии, донести до нее — не надо, вену все равно окажется сильнее.       Она не захотела слушать. Потому что была измождена и напугана.       Потому что до конца всё ещё не понимала.       И в этом была его вина. Его непонимание.       Он не понял, что ей нужно сказать.       А самое главное — он не понял, что должен быть готов.       Суарес тоже был сержантом. Лопес был сержантом до того, как стал капитаном. Они привели отряды погибших капитанов назад и сами стали капитанами.       Он приводил в форт отряды, лишившиеся капитана, не раз и не два. Но все ещё был сержантом.       Да и на то, чтобы стать сержантом у него ушло вдвое больше времени.       Просто потому, что он был полукровкой, метисом.       Раньше он мирился, потому что его не прельщали их ритуалы, их обязательные обеды в гарнизоне.       А теперь впервые увидел возможность. И цель. В следующий раз он станет капитаном.       Чтобы взять то, что принадлежит ему. Чтобы быть тем, кто действует, а не наблюдает.       Инес почти не выходила из дома. Долго. Но однажды решилась. Они с Родриго пошли на набережную, посмотреть на вновь прибывшие корабли.       В порту пахло смолой, солью и немного сыростью от слежавшихся в трюмах грузов.       Галеоны, приплывшие за золотом, мерно покачивались на волнах, над ними развевались длинные раздвоенные на концах стяги. Между берегом и океаном метались и кричали птицы, небо казалось высоким и свободным.       На пристани им повстречался секретарь коменданта — ссутулившись, он только закончил подсчет тюков на погрузку и со счетной книгой под мышкой шаркающей походкой брел в форт.       — Сеньора Суарес, — секретарь приветственно снял шляпу. — Я отправил ваше прошение о назначении пенсии.       — Но я ведь вышла замуж, — ответила Инес.       Секретарь махнул рукой.       — Оно ведь как бывает — некоторые успевают второй раз овдоветь, а тут как раз пенсию за первого мужа назначают. Очень кстати — пока за второго оформят, можно за первого получать.       — Благодарю вас.       Инес поняла, что в общем-то такая забота была проявление благосклонности пожилого клерка.       — Мама, смотри! — Родриго рванулся вперёд, к группе матросов, вязавших канаты.       Инес сделала шаг за сыном — и почувствовала на себе взгляд.       Эрнандес стоял чуть в стороне, у склада, разговаривая с другим солдатом.       Он не двигался, только смотрел.       Инес перевела взгляд дальше, делая вид, что не заметила его. Щеки вспыхнули против воли. Она позвала сына, который не хотел уходить.       Он был жив. Он был невредим. И он ее видел.       Когда она обернулась — Эрнандес всё ещё стоял там.       В его взгляде не было осуждения. В нем было внимание и любопытство. И та же осторожность, что билась в ее собственном сердце.       Между ними протянулась невидимая нить понимания — всего, что они могли сказать, но не сказали; что могли почувствовать вместе, но не успели.       Нить тоньше паутины. И крепче морских канатов.       Иногда, в тихие предрассветные часы, Инес просыпалась. Вставала босиком, осторожно, чтобы не разбудить детей, спящих в ее постели, накидывала шаль и подходила к окну. Смотрела на улицу с тихим ощущением осыпающегося песка в часах, спрашивая, сколько дней свободы у неё ещё осталось. И каждый новый день без вестей от Суареса казался подарком.       Свободы было мало. Наверное, потому, что она утекала сквозь пальцы — вместе со временем и песком.       Инес хотелось быть свободной и живой. Не просто временно свободной.