Запись. Ночь или утро. Какая, блядь, разница?!

Я снова вернулся в приют и ползал, как червь, по его руинам, чтобы вытащить хоть один звук из прошлого, хоть один вдох... Но все было мертвое. А я жив. Нахрена? Хотел уйти в грезы только чтобы увидеть его, хотя бы во сне… много раз повторял… пусть придет, пусть придет… И он явился. Стоял в дверях и светился. Мать его, как же светился! Илану на вид было уже за двадцать, волосы выросли еще больше, фактически подметали пол… он смотрел на меня своим сияющим льдом взгляда и даже не мигал, молчал… — Что стоишь-то, черт бы тебя побрал?! — заорал я, не выдержав даже нескольких минут. — Целовал меня, говоришь?! В объятия хочешь, говоришь?! Так давай! Вот он я! Я думал, что он тотчас пошлет и свалит. А он вместо этого медленно подошел, словно боялся спугнуть… а потом обвил меня своими тонкими руками. И тут я осознал, что Илан теперь выше меня ростом. Когда ты, сука, вырос?! Когда я всё проспал?! А потом случился поцелуй. Губы его были холодные, как у трупа… впрочем, откуда мне, блядь, знать, какие у покойников губы, я с ними ни разу не целовался! Банальная, тупая фигура речи… исписался я, видать… Короче, только он коснулся, как сразу же меня затрясло от любви! Сколько длилось это — хуй его знает! Проснулся я снова весь мокрый, то ли пот, то ли рыдал, то ли все сразу… Глотка разодрана криком… Пришлось успокаивать себя клинком. Я резал, резал, резал себя, долго и упорно резал! И думал лишь об одном: лучше бы, мать его, вернулись те сны с дохлыми птицами, висящими в пустоте, похожими на слова, что я не сумел оживить… эти чертовы кошмары хотя бы были предсказуемыми, в них не было сраной нежности… А это чувство… чувство, что ты был счастлив и любим не только родителями, но и им… но теперь все это осталось только в грезах… все это — нож в моем проклятом сердце! Ебаный ржавый нож с зазубренными краями! Нежность… эта, сука, нежность наяву никогда не вернется! Или, чёрт возьми, ничего и не было?! Мне все показалось?! Один хрен, нет хуже ада, чем проснуться из счастья в эту мразь-реальность, где даже боль пресная, даже кровь без запаха, а звезды… звезды — просто дырки в небе… Мразь-реальность, где ничего не держит… Я, видимо, долго еще сидел в развалинах приюта под рваной крышей под присмотром безразличных светил… я совершенно не понял, как снова вырубился… да и вырубился ли?! Может, просто сдох на миг, и все вокруг стало липким и вязким, точно гниющая память, что разлагается в моей плоти… Но когда я очнулся, дневник лежал открытым, даруя кровавую, уже засохшую запись… от которой сердце истекало новым багряным… Люблю тебя, брат. Не убегай больше, прошу! Давай все вспомним. — И. Илан вгрызся в меня, и я не знаю, хочу ли вырвать его и заключить в объятия или стать им самому!