Животная зависть

Прошло несколько дней с тех пор, как Канроджи старший чудом поднялся с постели. Болезнь, почти унесшая его жизнь, оставила его бледным, ослабленным и едва державшимся на ногах. Мицури с необычайным упорством запрещала ему возвращаться к своим старым занятиям – к баночкам с мазями, к сушёным травам, к бесплодным изобретательским попыткам, которые и прежде приносили им лишь гроши. Она стояла над ним почти как строгая наставница, укрывала его одеялом, приносила отвар, настаивала на отдыхе. Но отец её знал: мир не склоняется под добрые намерения. Мир требует платы. Он тихо вздыхал, и, как только Мицу выходила за дверь, он всё равно тянулся к коробкам с инструментами. Ему казалось неприличным, почти преступным, лежать без дела, когда дочь каждую ночь засыпает голодной. Он не знал лишь одного: Мицури давно перестала есть. Вся скудная еда, что появлялась в доме, неизменно попадала на его тарелку – хлеб, принесённый добрыми Камадо, редкие овощи, которые иногда давали соседи. Когда отец настойчиво спрашивал: — А ты поела, дитя моё? — Да, отец, разумеется, — улыбалась она, — я у Незуко перекусила. Ложь давалась ей всё легче. Нужно было лишь сжать сердце, словно удерживая там боль. И всё же рядом с одним человеком она позволяла себе быть слабее. Гию Томиока – её тихий флорист с ясными глазами – замечал то, чего не замечали даже самые внимательные соседи: как тончали её запястья, как впала её щека, как бледнела губа. Каждый раз, когда она приходила в его лавку, он будто заранее готовил для неё что-то съедобное: то яблоко, то небольшой кусочек сыра, то скромный рулетик, который ему продала вчера пожилая пекарка по скидке. Он делал вид, будто сам не голоден. Он говорил: — Попробуй. Пожалуйста. Мне самому что-то не хочется… И Мицури, чтобы не ранить его, принимала угощение. Они гуляли по паркам, сидели под деревьями, говорили, молчали, слушали ветер. И Гию всё чаще ловил себя на мысли, что без неё – без её тонкого смеха, без её веселых рассказов, без её присутствия – мир снова становится серым. Он думал о том, что любит. И думал, что любовь – это тоже хлеб: если однажды ты попробуешь её, то уже не сможешь жить без неё. Отец Канроджи тоже почувствовал перемены: однажды вечером он тихо сказал: — Я рад, Мицури. Рад, что есть человек, который будет рядом, когда меня не станет. Она вспыхнула, словно от полуденного солнца. — Отец, не говорите так… — Это правда, милая. Ты заслуживаешь счастья. Но счастье – капризная птица. А бедность – неумолимый зверь. В доме кончались последние крохи. Болезнь отца выбила их из привычного ритма, а покупки лекарств съели почти всё. Мицури видела, как дрожат его руки, когда он отламывает от хлеба меньший кусочек, чтобы оставить больше ей. Она больше не могла это выносить. И вот однажды ночью, лежа на своём жёстком матрасе и слушая, как отец в соседней комнате тихо кашляет во сне, Мицури приняла решение, которое изменит её судьбу. Она пойдет работать. Скрытно. Работу, которую сама терпеть не сможет. Но ради него – ради отца, ради выживания, ради надежды на иной завтрашний день – она готова была переступить через свою гордость. На следующее утро она долго ходила по городку, спрашивая, нет ли где-то места для молодой работницы. Ей отказывали. Говорили: «Без опыта? Уходи, дитя, здесь не училище». «Ты слишком хрупкая». «Такое тебе ни к чему». Но одна дверь всё же открылась. Её нанял престарелый богатый господин, владелец просторного особняка на окраине города. Ему была нужна тихая уборщица – девушка, способная выполнять грязную работу и молчать. Мицури подошла идеально. Она скрыла это от отца. Скрыла от Гию. Когда отец спрашивал: — К Гию идёшь? Она кивала. Когда Гию спрашивал: — Ты домой? Она улыбалась и говорила: — Да, отец ждёт. И шла мыть чужие полы. Стирала чужие скатерти. Собирала пыль, которую никто никогда не замечал. Наблюдала за беззаботными лицами людей, которые могли позволить себе даже не задумываться о цене хлеба. Она ненавидела их. Ненавидела их шелковые перчатки, высокие прически, жемчужные ожерелья, надменные взгляды. Ненавидела себя – за то, что ей приходится склоняться перед ними. Но каждый раз, когда её руки болели от щётки, она повторяла шёпотом: «Это ради отца. Ради него. Ради того, чтобы он жил». Эта мысль и спасла её.

***

Когда Мицури робко переступила порог большого дома семьи Огава, её встретил запах полированного дерева, лёгких духов и тех едва уловимых нот роскоши, что будто оседают в воздухе, как золотистая пыльца. Служанка, сухонькая, строгая, с лицом, где навеки застыло выражение лёгкого неудовольствия, провела её длинным коридором и остановилась перед тяжёлыми, резными, величественными дверями. — Ты должна прибрать здесь до вечера. Завтра будет бал, — сказала она тоном, в котором подчёркнутая вежливость соперничала с высокомерием. И, не желая тратить больше ни слова, отворила двери. Мицури шагнула в огромный зал – и дыхание её на мгновение остановилось. То, что она увидела, казалось принадлежало не человеческой руке, а недостижимому миру театральных иллюзий. Перед ней распростёрлось пространство, величественное почти как храм. Потолок терялся где-то в полумраке, пересечённый длинными деревянными балками, на которых поблёскивали золотистые узоры. На стенах висели огромные гобелены, тканые в мягких пастельных оттенках, изображающие охоту, пасторальные сцены и богинь с распущенными волосами, будто пойманных ветром. Огромные хрустальные люстры спускались сверху подобно замёрзшим водопадам, а под ними стояли накрытые белыми полотнами столы, что ждали завтрашнего празднества. Мицури чувствовала себя так, будто попала в иной мир, где всё соткано из блеска и гладкости. Сердце её дрогнуло – сначала от искреннего восхищения, но восхищение быстро отравилось чем-то более острым. Она прошла внутрь, и её лёгкие шаги отдавались по залу сухим эхом, словно напоминая ей, что принадлежит она не этому сиянию, а миру пыли, дешёвой похлёбки и постоянных забот. Ей протянули ведро с водой, тряпку, и, закрыв за собой двери, оставили одну среди этой гулкой роскоши. Мицури склонилась к полу и начала работу. Тишина зала была обманчивой. В ней слышалось не спокойствие, а будто чьё-то насмешливое дыхание над её бедностью. Каждый мазок тряпки по гладкому паркета – словно издёвка. Каждый отблеск люстры – будто чья-то высмеянная улыбка. Сначала она старалась не думать ни о чём – просто трудилась. Но тишина, простор и эта нестерпимая роскошь заставили её впервые за долгое время слушать собственные мысли. И они были не добрыми. Мицури вспомнила детей богатых семей, что иногда выбегали во двор. Как, смеясь, они бросали друг другу пирожные, оставляли надкусанные яблоки на подоконниках, откуда птицы спокойно склёвывали крошки. Птицы ели лучше, чем она с отцом. «Даже птицы!» — мелькнула мысль, и губы её дрогнули. Она вспомнила девочек, наряжающихся в лёгкие платья, выбирающих ленточку по цвету глаз. Как они кривили губы, если ткань оказывалась не той мягкости, что им хотелось. Как с лёгкой брезгливостью отодвигали тарелки, если суп был приготовлен не по их вкусу. Мицури украдкой сжимала тряпку в ладони, пока костяшки не побелели. Почему мир так несправедлив? Почему кому-то достаётся золото, а кому-то – лишь пыль на сапогах? Тряпка хлюпала в ведре, когда она в очередной раз выжимала её с таким усилием, что вода брызгала на руки и платье. Руки её дрожали – от усталости ли, от злости ли, она сама не знала. Она работала долго, методично, но мысли одна за другой жалили её. Ничто так не мучает человека, как невольное сравнение себя с теми, кому живётся легче. Иногда Мицури поднимала глаза на своды этого зала и будто слышала внутренний голос, тихий и холодный: «Посмотри, как они живут… Неужели ты не видишь, что никогда не будешь одной из них?» Она поджимала губы, и в груди зарождалось то, что никогда прежде не имело названия. Тугая, липкая, почти физическая зависть. Она завидовала самим стенам этого дома – тому, как они стоят крепко, богато, не зная ни ветра с улицы, ни сырости. Завидовала хрустальным люстрам – ведь их свет не связывает никакая забота о хлебе насущном. Завидовала будущему балу – где будут звучать смех, музыка, звон бокалов; где ни одна пара глаз не увидит её, даже если она будет стоять у самого порога. В какой-то момент она так сильно сжала тряпку, что та выскользнула из её ладони и со стуком упала на пол. Она наклонилась, подняла её – и вдруг опустила обратно, ударив по сверкающему полу. Не сильно, не громко. Но в этом движении было всё то, что копилось в ней годами: и обида, и бессилие, и непризнанная горечь. Слёзы подступили к глазам. Она быстро вытерла их тыльной стороной ладони, будто стыдилась самой себя. Но слёзы всё равно падали, перемешиваясь с водой на полу. Приходилось снова вытирать – и снова плакать. Так прошёл час. Другой. Третий. Когда же Мицури закончила, вечер уже подступал к окнам. Ноги ныли, спина горела, руки дрожали, но зал сиял так, будто к завтрашнему балу его готовила целая бригада слуг. Именно в этот момент в зал вошёл мужчина – дородный, самодовольный, с улыбкой, от которой хотелось отвернуться. Он оглядел проделанную работу и кивнул, довольный: — Отлично. Превосходно. Ты сегодня превзошла саму себя. Он протянул ей щедрую оплату – куда большую, чем обычно. И Мицури взяла деньги, но пальцы её дрожали: не от благодарности, а от какого-то тёмного, жгучего чувства. Ей хотелось – так хотелось! – швырнуть монеты ему в лицо. Эта улыбка богатого человека, его благосклонное выражение, его превосходство – всё это казалось ей издевательством. Но она лишь поклонилась, как подобает бедной девушке, и вышла из дома. Снаружи ветер тронул её волосы – и будто бы услышал её мысли. Ненависть медленно закрадывалась в сердце Мицури, тяжёлая, вязкая. Она не была рождена для тьмы, но тьма умеет шептать самым отчаянным. И на этот раз она шептала ей долго, настойчиво, почти нежно.

***

Когда Мицури вышла из особняка, вечер опустился на улицу мягким, почти задумчивым сумраком. Но в её душе не осталось ни мягкости, ни сумрака – только тугое, натянутое чувство, похожее на тонкую нить, которую тянут до предела, пока она не лопнет. Едва ступив за ворота, она остановилась, крепко сжав монеты в кулаке. Металл был холоден, но рука её горела – будто сами деньги жгли кожу. В груди звучала одна мысль, гулкая, тяжёлая, как шаги по пустому залу: Деньги решают всё. Она шла по улице, и мысль повторялась – ровно, настойчиво, будто кто-то шептал ей в самое ухо: Деньги решают всё, и она бы хотела быть богатой. Дома, построенные из тяжёлых брусьев, казались крепостями, куда её никогда не пустят; окна, освещённые изнутри, – портами иного мира. И каждый раз, когда свет скользил по её лице, мысль становилась громче: Деньги решают всё, и она бы хотела быть богатой. Она вспомнила отца – как он лежал, слабый, едва дышащий. Вспомнила свою собственную тарелку, где дно всегда видно чуть раньше, чем было бы утешительно. Вспомнила зал, сияющий, как дворец. И с каждым воспоминанием мысль повторялась, будто удар сердца: Деньги решают всё, и она бы хотела быть богатой. Деньги решают всё, и она бы хотела быть богатой. Деньги решают всё… Пальцы сжались вокруг монет так сильно, что тонкая кожа побелела. Металл звякнул - и этот звенящий звук показался ей куда чище и честнее, чем все слова, что она когда-либо слышала от богатых людей. Иногда человеку достаточно одного дня, чтобы понять: не мир жесток – жестока сама необходимость выживания. И когда Мицури подняла голову к бледному небу, она поняла: впервые в жизни она смотрит не мечтая, а требуя.