Трудные времена

Сад в этот ранний час был окутан нежной, почти прозрачной дымкой утреннего тумана, который поднимался из влажной земли, смоченной росой, оставшейся со вчерашнего вечернего дождя. Легкий ветерок трепал листья деревьев, играя их тенью на земле и создавая мелодию шороха, столь мягкую и непринужденную, что она могла показаться музыкой, написанной самой природой. Мицури стояла посреди небольшой лужайки, на которую падал золотистый свет, пробивающийся сквозь ветви старых вязов и лип, и она ощущала, как его тепло, ласкающее кожу, нежно разгоняет остатки сна. На ней было простое платье пастельного голубого оттенка, которое влекло взгляд, несмотря на скромность ткани: мягкий хлопок, украшенный тонкой вышивкой на подоле и рукавах. Она расстегнула воротничок и вздохнула, чувствуя свежесть утра, а затем начала двигаться, словно сама музыка сада задавала ритм её шагам. Её ноги слегка касались травы, аккуратно поднимая капельки росы, которые рассыпались маленькими жемчужинами. Каждое движение было проникнуто радостью и невинным стремлением к свободе, почти детской, но уже смешанной с мечтами о будущей жизни, о том свете, который она надеялась однажды обрести. Незуко, её подруга с длинными волнистыми волосами и живыми глазами, сидела на мягкой траве, опираясь руками на колени. Она периодически хихикала, когда Мицури делала особенно выразительные повороты, иногда размахивая руками, словно дирижируя невидимой симфонией. — Ах, Мицури! — воскликнула Незуко, не удержавшись. — Ты выглядишь так, будто сама природа танцует вместе с тобой! — Хи-хи, — ответила Мицу, слегка покраснев от похвалы. — Но мне кажется… кажется, что я ещё могу двигаться лучше, грациознее. Ты видишь, как ветер касается моих рук? Он словно подсказывает мне каждый поворот! Она подняла руки выше, позволив ветру проникнуть между пальцами, почувствовать лёгкость движения, будто её тело совсем не прикасается к земле, а лишь скользит по воздуху. Каждый поворот, каждое наклонение головы, каждый шаг был продуман до мельчайших деталей, хотя казалось, что всё происходит спонтанно. — Ну, — сказала Незуко, прищурив глаза, — если бы я могла летать, я бы сделала то же самое. Но… у меня крыльев нет, так что остаётся лишь смотреть и завидовать. Мицури рассмеялась. Её смех был звонким и светлым, разливался по саду, поднимался к небу и, казалось, ласкал каждый лепесток, каждую травинку. — Завидуй! — поддразнила она подругу, — завидуй, пока можешь! Может быть, однажды и ты полетишь, но пока остаётся лишь наблюдать. Незуко прикрыла лицо ладонью, смеясь и слегка краснея. — Ладно, ладно, не буду спорить. Но скажи мне… почему ты так счастлива сегодня? Я вижу в твоих глазах что-то необычное. Мицури остановилась на мгновение, чтобы глубоко вдохнуть аромат свежей травы и цветов, благоухающей почти как в небольшом городском саду, только более утонченно, более изысканно. Её глаза, сияя, встретились с глазами подруги. — Потому что… — начала она тихо, — потому что я чувствую, что в мире есть что-то большее, чем эта лужайка, чем эти деревья, чем наш город. Есть свет, есть будущее… которое, возможно, ждёт меня там, далеко, среди роскоши и красоты. И я… я хочу его достичь. — Свет и будущее… — пересказала Незуко, задумчиво покачивая головой. — Ты говоришь это с такой уверенностью, что мне самой хочется поверить. Но… а что, если свет окажется лишь иллюзией? — Тогда я буду танцевать под этим иллюзорным светом, — ответила Мицури, улыбаясь, — и, может быть, однажды он станет настоящим. Она снова развернулась, начав очередной танцевальный круг. Её ноги аккуратно ступали по влажной траве, руки то вытягивались к небу, то опускались к земле, словно она хотела соединить небо и землю в одном движении. Ветер продолжал играть с её волосами, а лёгкий аромат сирени, смешанный с запахом свежескошенной травы, окутывал её словно невидимая вуаль. Незуко наблюдала за каждой деталью: как свет отражался в глазах Мицури, как мерцают блики на платье, как воздух словно танцует вместе с ней. — Ты… ты удивительная, Мицури, — произнесла она, не скрывая восторга. — Мне кажется, я никогда не видела никого, кто бы так радовался жизни. — Хи-хи, — снова рассмеялась Мицури, — я просто пытаюсь… почувствовать себя живой. Понять, что я могу быть больше, чем просто девочка из бедной семьи. Она остановилась и, глядя на подругу, чуть наклонилась вперед, как будто доверяя ей свои самые сокровенные мысли. — Незу, — сказала она тихо, — я мечтаю о том, чтобы когда-нибудь проснуться в комнате, полной света, с большими окнами, где мягкий утренний свет струится по дорогим тканям. Где я буду спать на кровати, которая не скрипит, и каждое утро встречать, зная, что могу учиться, развиваться и стать кем-то большим. — Большим? — переспросила Незуко. — Что ты имеешь в виду? Мицури улыбнулась и снова подняла руки, словно показывая весь мир в своём движении. — Не просто большим… а достойным, — сказала она мягко, — достойным того, чтобы мой отец больше никогда не испытывал нужды, чтобы он видел меня счастливой, а я могла радоваться каждому дню. Её взгляд на мгновение затуманился мечтами, почти нереальными, словно она уже видела себя в роскошном зале, с изысканным платьем, с книгами и учителями, которые объясняют ей науки, которых она никогда раньше не изучала. — Ах, милая… — вздохнула Незуко, — твои мечты такие большие… но они делают тебя ещё прекраснее. Брюнетка наклонила голову, и в её глазах заблестели слёзы, но она их прогнала, чтобы не омрачать радость утра. Она вновь начала кружиться, слегка пригнувшись, чтобы ветер играл с её волосами и платьем. — Смотри, дорогая, — сказала она, — мир огромен. И я хочу, чтобы мой путь в нём был моим собственным. Чтобы я не только смотрела на других, но и сама могла сиять. Незуко тихо хихикнула, взмахнула руками и соскользнула на траву, наблюдая, как Мицури снова и снова кружится по лужайке. Её движения стали более уверенными, свободными, словно каждый поворот давался легче предыдущего. — Смотри, как свет играет на твоих волосах! — воскликнула Незуко. — Я думаю, даже солнце завидует тебе сегодня. — Ах, — ответила Мицури с улыбкой, — солнце может завидовать, но оно не знает того счастья, что живёт в сердце. Она снова развернулась, подняв руки, и в этот момент почувствовала легкость, почти не земную. Её взгляд на мгновение остановился на горизонте, где лёгкая дымка тумана начинала рассеиваться, открывая дальние крыши городка. В её голове мелькнула мысль о будущем, о письмах, о шансах, которые могут появиться, о возможностях, которые ждут в столице. — моя жорогая, — сказала она тихо, — когда-нибудь я… я хочу, чтобы моя жизнь была как этот танец: плавная, светлая, полная радости и красоты. И чтобы каждый день был как этот – наполнен светом, музыкой и мечтами. — Мицури… — произнесла подруга, слегка вздохнув, — я верю, что у тебя всё получится. И когда-нибудь твой свет будет настолько ярким, что его увидят все вокруг. Мицури улыбнулась, её глаза блестели, а лёгкий ветер шептал ей на ухо: «Иди вперёд, иди своей дорогой». Она снова подняла руки и сделала последний, величественный поворот, на этот раз медленный и осмысленный, словно запечатлевая в себе этот миг свободы и надежды. — Вот так, — сказала она, останавливаясь и опуская руки, — каждый день – это шанс стать лучше, стать сильнее… стать той, кем я хочу быть. Незуко похлопала её по плечу, и обе девушки остались стоять на утренней лужайке, глядя друг на друга с тихой радостью, пониманием и надеждой. Солнце поднималось выше, и первый золотой свет мягко касался их лиц, озаряя путь, который ещё только предстояло пройти.

***

Когда Мицури вернулась домой после своих привычных утренних прогулок, всё изменилось. Дверь её скромного дома была приоткрыта, и едва она переступила порог, её сердце охватило тревожное предчувствие. В доме было тихо, слишком тихо. Она ускорила шаги, её босые ноги скользили по холодному деревянному полу, и тогда взгляд её наткнулся на фигуру, лежащую неподвижно на старом, покрытом скрипящей соломой диване. Отец её – с руками, обветренными от труда, и глазами, в которых всегда горел мягкий свет заботы – лежал без движения. Его дыхание было едва заметным, лицо бледнее, чем обычно. Мицури остановилась на мгновение, не веря своим глазам. — Отец! — воскликнула она, бросаясь к нему, — отец, проснись! Она потрясла его плечи, гладила по волосам, чувствуя, как под её пальцами кожа была холодной. Её сердце сжималось от ужаса, когда она поняла, что что-то очень нехорошо. Она осторожно подняла его голову, пытаясь проверить пульс. Сердце билось, но слабо, почти еле ощутимо. Мицури знала, что не может медлить. Она бросилась к соседям, семье Камадо, которые всегда были доброжелательны и отзывчивы. Их дом находился всего через несколько дворов, но каждый шаг казался вечностью. — Пожалуйста! — кричала она, едва вдыхая воздух, — помогите! Мой отец… он не в себе! Семья Камадо выбежала, их лица выражали тревогу. Они быстро вошли в её дом, проверили отца, принесли тёплую воду, приложили компрессы и поддерживали Мицури, пока она пыталась удержать свои эмоции. День перетекал в вечер, а отец оставался без сознания. Мицури, уставшая, но не покидая его стороны, ощущала каждый удар сердца, каждое дыхание, как напоминание о собственной ответственности. Она сама почти не ела, лишь время от времени принимая немного воды и хлеба, который давали ей Камадо. — Не волнуйся, Мицури, — сказала миссис Камадо, мягко сжимая её руку, — мы поможем, чем сможем. — Но… — Мицури сжала кулаки, чувствуя бессилие, — я должна быть рядом, я должна следить за ним… Так прошли первые дни. Дни, наполненные тревогой, усталостью и тихой болью голода. Мицури просыпалась ранним утром и шла на рынок, стараясь добыть немного еды, немного денег. Она видела богатых дам, которые проходили мимо с корзинами свежих фруктов и цветов, их платья сияли в утреннем свете, жемчужины и драгоценности мерцали на шее и руках, а лица светились мягкой, ухоженной красотой. Мицури сжимала кулаки, чувствуя горькую зависть. Как же ей хотелось быть такой же, как они! Чтобы у неё было всё, чтобы её отец не голодал, чтобы она могла учиться и расти. — Ах, — шептала она себе, глядя на яркий шелк и хрупкие белые руки, — как же мне хочется, чтобы всё это стало моим… чтобы мы жили достойно… чтобы отец больше не страдал… Дни тянулись медленно, каждый час казался вечностью. Мицури умывалась холодной водой, готовила простую пищу для отца, следила за тем, чтобы он дышал ровно. Она вспоминала все советы, которые давал отец о травах и лечебных настоях, стараясь применить их на практике. Её руки дрожали от усталости, но она не могла остановиться. — Ты справишься, — тихо говорила она себе, — я должна… я должна помочь ему. Вечером, после двух недель постоянного ухода и заботы, отец наконец открыл глаза. Его взгляд был слабым, но уже сосредоточенным на ней. Мицури села рядом, держа его руку в своих. — О, отец… — прошептала она, — вы вернулись к нам. Он попытался улыбнуться, и на её сердце стало чуть легче, но его лицо оставалось бледным, а тело слабым. — Мицури… — тихо сказал он, — ты… ты храбрая. Мицури кивнула, сдерживая слёзы. За эти дни она почти не ела, едва держалась на ногах, но мысль о том, что отец жив, придавала ей силы. На рынке, по пути в лавку, она вновь видела богатых дам и семьи, которые гуляли, наслаждались утренним светом, покупали свежие цветы и лакомства. Сжимая кулаки, Мицури испытывала одновременно зависть и решимость. — Я буду… — шептала она себе, — я буду достойной, и однажды всё это будет моим. Мой отец больше никогда не должен страдать. И вот в эти дни ужасной бедности, когда её силы почти иссякли, Мицури всё же находила моменты радости. Она ловила взгляд Гию на рынке, когда он приходил проверить её, узнавал, что с ней всё в порядке, и мягко улыбался, передавая ей частицу надежды и поддержки. Эти короткие встречи, хоть и редкие, давали ей силы продолжать, вдохновляли двигаться вперёд и верить, что всё изменится. Даже слабое присутствие Гию, его взгляд и тихое слово поддержки, были для неё словно дыхание свежего воздуха после долгого нахождения под гнётом тяжести бедности и заботы о больном отце. И в это время, когда Мицури смотрела на улицу, на проходящих дам в изысканных платьях, она уже знала, что однажды она должна будет сделать свой выбор: идти к своей мечте, к своей свободе, к будущему, или оставаться рядом с теми, кого она любит. Но сейчас всё сводилось лишь к одному – помочь отцу и удержать его жизнь в своих руках.

***

Прошло две недели с того дня, как Канроджи старший открыл глаза. Хотя его состояние оставалось хрупким, он всё же начал говорить и просить воды, узнавать голос дочери, а это уже само по себе было величайшим утешением для измученной души Мицури. Но теперь, когда первые опасности миновали, ей предстоял другой, не менее тяжёлый путь — вернуться к равномерному течению дней, неся груз пережитого опыта на своих ещё юных плечах. Утро того дня было туманным. Сад, что окружал очаг Томиоки, терялся в белёсой дымке, и ещё сонный город казался смирным, будто ждал чего-то неведомого. На камнях мостовой блестели капли росы, а воздух пах влажными травами и свежим хлебом, испечённым в ближайшей пекарне. Мицури шла к лавке Гию медленно, словно каждая мысль оттягивала её шаги. Её руки были сложены перед собой, пальцы крепко переплетены – давняя привычка, когда она не знала, куда деть руки от неловкости или стеснения. Лицо её было бледным; под глазами появились мягкие тени, ощущавшиеся не как недостаток сна одной ночи, а как след тяжёлых недель, в которых она почти не позволяла себе отдыхать. Когда она подошла к лавке, колокольчик над дверью звякнул тихо, почти робко, будто сам удивился её появлению. Томиока стоял в глубине помещения и разбирал свежие тюльпаны, аккуратно снимая увядшие листья. Услышав звон, он поднял голову и на его лице отразилась такая неподдельная, такая глубокая тревога, что Мицу чуть опустила взгляд, словно боялась выдержать его глаза. Он не сразу бросился к ней. Гию никогда не был порывистым человеком; в его движениях всегда ощущалась странная сдержанность, не то природная, не то воспитанная годами одиночества. Но сегодня в нём была нервность – он чуть сильнее сжал стебель цветка, будто хотел убедиться, что держит что-то реальное и устойчивое, а не какой-то сон. — Мисс Мицури?.. — тихо произнёс он, словно говоря имя, в которое и сам с трудом верил. Она подняла голову и улыбнулась, но улыбка вышла слабой. Лишь уголки её губ дрогнули, а глаза, обычно сиявшие светом, казались теперь затуманенными. — Доброе утро, господин Томиока, — ровным голосом сказала она, хотя в нём слышалась хрипотца усталости. Гию мгновенно вышел из-за стола. Он сделал несколько шагов к ней и остановился так близко, что мог заметить дрожь её пальцев. — Где вы были? — спросил он тихо, но в его голосе прозвучала такая сила, что Мицури замерла. — Я… — она осела на ближайший стул, словно ноги её больше не держали. — Простите. Я не могла прийти… Отец… Гию сел напротив, немного наклонившись вперёд, будто боялся спугнуть её слова. — С вашим отцом случилось что-то серьёзное? Мицури медленно кивнула. Она не плакала – за последние две недели у неё будто высохли все слёзы – но голос её был едва слышен. — Он был без сознания несколько дней. Я… я думала, что потеряю его. Гию сжал руки на коленях, как делал всегда, когда пытался сдержать сильные чувства. — И вы всё это время… одна? — спросил он, хотя уже знал ответ. Она снова кивнула. — Соседи помогали, конечно. Но в остальном – да. Я должна была кормить его, поить, менять компрессы… и… — она замолчала; взгляд её упал на деревянный пол. — Я боялась, что если уйду хотя бы на час, он… Гию тихо выдохнул, но не так, как делают люди, желающие выразить усталость. Его дыхание было полным отчаяния и скрытой боли – боли за неё. Он впервые за всё время позволил себе порыв. Ему хотелось взять её за руки. Хотелось выпрямить её согбённые плечи, сказать ей, что она не обязана нести такое бремя одна. Но он не сделал ни одного движения. — Скажите… — тихо начал он, — вы ели в эти дни? Она слегка нахмурилась, словно вопрос удивил её. — Иногда. Но не хотелось. Я боялась есть больше, чем отец. Ему ведь нужнее… Её голос дрогнул. Гию поднялся, отошёл вглубь лавки, нашёл маленький свёрток с булочками, оставшийся от клиента, и поставил перед ней. — Вам нужно поесть, — сказал он таким тоном, которого Канроджи никогда раньше в нём не слышала. Тоном, в котором впервые зазвучала сила мужчины, а не просто флориста. Девушка не притронулась к еде. Она лишь посмотрела на него так, будто впервые замечала выражение его лица – усталое, беспокойное, чуть дрожащие руки. — Вы волновались? — тихо спросила она. Гию отвёл взгляд. Это было признаком того, что он не хотел лгать. — Я… приходил в ваш квартал несколько раз, — признался он так же тихо. — Правда? — удивилась Мицури. — Да. Я не хотел тревожить вас или вашего отца. Но мне нужно было хотя бы убедиться, что с вами… со всеми вами всё хорошо. Она опустила глаза. Такое признание согревало её сильнее любого одеяла, любого огня. — Простите, — прошептала она, — я не должна была заставлять вас беспокоиться… — Не говорите так, — Томиока впервые перебил её. Голос его дрогнул. — Это не ваша вина. Вы были там, где должны были быть. Они замолчали. Разговор повис между ними, словно тонкая нить золотой пряжи, которую ни один из них не решался оборвать. Но потом синеглазый медленно, аккуратно, словно опасаясь, что одно неверное слово снова заставит её исчезнуть на недели, сказал: — Я должен сказать вам кое-что важное. Брюнетка подняла глаза, и в них впервые за последние дни мелькнул слабый свет. — Что же? Гию сделал маленькую паузу, будто хотел придать словам стоящую им торжественность. Затем произнёс: — Ваше письмо… оно отправлено в столицу. Та женщина, о которой я говорил, послала его вчера на рассвете. И я… я убедил, чтобы ее дочь передала письмо лично тому, кому оно должно попасть в руки. Внутри Мицури будто вспыхнул тихий огонёк. Она не улыбнулась широко – сил не было. Но глаза её дрогнули и засияли теплом, таким слабым, но живым, что Гию почувствовал, как будто свет от этого взгляда коснулся его самого. — Спасибо… — прошептала она, и её голос был почти неслышимым. — Спасибо вам, господин Томиока… Вы… вы так добры… Гию хотел сказать, что это не доброта, что он просто не мог иначе. Но слова застряли в его горле. Он лишь тихо ответил: — Я сделаю для вас всё, что смогу. И снова настала тишина, но уже иная. Не тяжёлая, не болезненная, а наполняющая пространство между ними. Мицури сидела, скрестив руки на коленях, глядя на Гию так, будто впервые позволяла себе почувствовать, что рядом есть человек, который не отвернётся от её бед. Её плечи дрожали, но теперь не от усталости. Это было чувство облегчения. И, возможно, начала чего-то большего – столь же хрупкого, как лепесток в руках флориста.