Лихорадка

Тяжесть висела в доме начлага плотнее, чем промозглый пар из бани, гуще, чем вечный лагерный смог от печных труб. Воздух казался спертым, пропитанным усталостью тел, страхом душ и теперь – едким запахом болезни, подступающей как враг изнутри. За окном пурга выла настоящим зверем, неистовым и голодным. Ледяные иглы стучали в стекла с яростью осажденных, ветер гудел в печных трубах низким, угрожающим басом, безжалостно напоминая, что за этими сравнительно крепкими стенами лежал ледяной, бездушный ад «Рудника №7», готовый поглотить слабых. Анна сидела на низком табурете у печи, бесцельно перебирая грубые, колючие края своей телогрейки, но вся ее чувствительность, все нервы были прикованы к строгой фигуре за столом, к каждому его движению, к каждому звуку, вырывавшемуся из его груди. Яков Платонович Штольман, обычно незыблемая скала власти, склонился над разложенными картами участков и сводками о выполнении плана. Но сегодня его легендарная концентрация, его железная воля, казалось, дали глубокую трещину. Обычно резкие, уверенные, почти рубящие движения руки, ставящей пометки или подчеркивающей провалы, стали замедленными, неуклюжими, словно пальцы отказывались слушаться. Он то и дело потирал переносицу большим и указательным пальцами, как будто пытаясь стереть нарастающую боль за глазами. Глубокие, шумные вздохи вырывались непроизвольно, нарушая тишину, которую он сам же обычно насаждал. В тусклом, колеблющемся свете керосиновой лампы «Летучая мышь» его лицо казалось необычайно бледным, землистым, что делало старый шрам – белую полосу от виска к скуле – еще более резкой, зловещей. На лбу и висках, несмотря на пронизывающий холод, проступал влажный, нездоровый блеск пота. Казалось, жар поднимался изнутри, борясь с морозом снаружи. Анна наблюдала украдкой, сквозь полуприкрытые ресницы. Страх перед этим человеком был константой ее существования, основой выживания в этой неестественной роли «приживалки». Но сейчас к привычному страху примешивалось тревожное, почти запретное любопытство и… непонятная жалость. Этот каменный, казалось бы, абсолютно непробиваемый человек, чья воля ломала тысячи, выглядел внезапно… уязвимым. Хрупким. Как будто под маской тирана скрывался просто изможденный, больной мужчина. Воспоминание о вчерашнем вечере на плацу вонзилось в ее сознание острой иглой. Колонну мужчин и женщин, согнутых под тяжестью невыполненной нормы, гнали с лесоповала сквозь поземку. Снежная пыль висела в воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. Вера, ее соседка по вагону еще с этапа, шла с трудом, спотыкаясь, ее когда-то миловидное лицо было серым, усталым до полной бесчувственности. Надя, всегда дерзкая, поддерживая Веру под локоть, выглядела изможденной вдвойне, но в ее запавших глазах все еще теплился тусклый огонек сопротивления. Женщины, мужчины, все вокруг кашляли – сухим, надрывным, рвущим легкие кашлем. Запах немощи, мокрой ваты, гнили и отчаяния витал над колонной плотным облаком. Конвоир, замерзший молодой парень с глупым, жестоким лицом, орал на них, подгоняя прикладом: «Шевелись, стервы! Не отставай!». Анна тогда, стоя на крыльце дома начлага, почувствовала жгучий, обжигающий стыд. Ее «золотая клетка» в этот момент казалась особенно постыдной, грязной. Она была согрета, накормлена, но куплено это было ценой молчаливого согласия с системой, олицетворяемой человеком за этим столом. Спрятаться от собственных переживаний было некуда. "Музыка..." Мысль пришла внезапно, как удар током. Не конкретный образ, а само ощущение гармонии, порядка, красоты – всего того, чего здесь не хватало катастрофически. Консерватория в Ленинграде. Высокие своды зала, наполненного живыми, сложными, чистыми звуками рояля. Ее собственные пальцы, легкие, уверенные, бегущие по слоновой кости клавиш, извлекая стройные, ясные ноты Шопена или Рахманинова. Воздух, пахнущий деревом, лаком, пылью старых партитур и... свободой творчества. Мир, где физическая боль и тупая, беспричинная жестокость были немыслимы, абсурдны. Музыка была воздухом того мира. Воздухом, которого здесь, в этом ледяном аду лагеря, не хватало больше всего, больше хлеба. Анна сжала кулаки до боли, ощущая, как по щекам, обветренным от мороза, катятся горячие, соленые слезы. Она быстро, почти яростно смахнула их тыльной стороной ладони, боясь, что Штольман заметит эту слабость. Но он, оказалось, был погружен в тяжелый туман собственного недомогания, в борьбу с наступающей немощью. Вдруг сухой, поверхностный кашель Штольмана, мучивший его весь вечер, сменился внезапно глубоким, грудным спазмом, вырвавшимся из самой глубины. Яков Платонович наклонился вперед, упершись локтями в разбросанные бумаги, его сильные плечи затряслись в конвульсивном ритме. Кашель рвал его изнутри, звучал хрипло, булькающе, мучительно, как будто кто-то терзал его легкие железной щеткой. Он схватился ладонью за грудь, чуть левее сердца, лицо исказила гримаса настоящей физической боли. Он задыхался, силясь вдохнуть драгоценный воздух между спазмами, губы посинели. Анна замерла, вжавшись в спинку табурета. Весь инстинкт самосохранения, выточенный месяцами страха, кричал внутри: «СИДИ ТИХО! НЕ ПРИВЛЕКАЙ ВНИМАНИЯ!». Но вид этого невероятно сильного человека, этого непобедимого начальника, внезапно сраженного приступом беспомощности, пересилил животный страх. Какая-то человеческая, почти детская часть ее души не могла остаться в стороне. Она встала, сделала робкий шаг к столу, потом еще один. – Яков Платонович… – ее голос прозвучал тихо, неуверенно, едва преодолевая вой ветра за окном. – Вам… очень плохо? Может… позвать фельдшера? Из санчасти? Он поднял на нее голову. Его глаза, обычно холодные, пронизывающие, как ледяные иглы, сейчас были мутными от боли, влажными. Но в них тут же, сквозь мутную пелену, вспыхнула знакомая, необъяснимая ярость. Он попытался что-то сказать, сжал кулак, но новый, еще более сильный приступ кашля скрутил его, согнув пополам. Когда он наконец смог отдышаться, голос его был хриплым, резким, но лишенным привычной мощи: – Не… надо. Сиди… на месте. Разберусь… сам. – Он отшвырнул папку с отчетами, которая лежала перед ним, как символ его власти. Бумаги рассыпались по полу. – Не твое… дело. Поняла? Анна кивнула, быстро отступив к печи, к своему табурету, как загнанный зверек. Его резкость, привычная грубость обожгла, но древний страх смерти - перед его гневом, перед карцером, перед возвращением в общий барак был сильнее любого порыва. Он тяжело, со свистом дышал, вытирая пот со лба грязным рукавом телогрейки. Яков Платонович налил воды из графина в стакан, отпил большими, жадными глотками, тут же снова закашлялся, расплескав воду. Потом откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Его дыхание было неровным, хрипящим, клокочущим. Анна стояла у печи, не смея пошевелиться, чувствуя, как внутри все сжалось в холодный, тяжелый комок. Его отказ от помощи был чистым безумием. Гордыня? Страх показать слабость? Нежелание быть обязанным? Она не понимала. Ночь выдалась бесконечно долгой, растянутой в жуткую ленту страха и тревоги. Анна лежала на своей узкой, жесткой койке за занавеской, прислушиваясь к каждому звуку из-за нее. Штольман не ложился. Слышалось его тяжелое, свистящее дыхание, прерываемое мучительными приступами кашля, которые сотрясали весь дом. Иногда он вставал, шагал по комнате неуверенными шагами, спотыкаясь о стул. Потом снова кашель – глухой, булькающий, безысходный. Анна зарывалась лицом в тонкое, колючее одеяло, пытаясь заглушить звуки, но они проникали сквозь ткань, вбивались в сознание. Перед глазами, как кадры из другого мира, вставали картины прошлого: тишина библиотеки консерватории, прохладная и торжественная; неповторимый запах старых, пожелтевших нот; ослепительный свет софитов на сцене малого зала... Музыка. Она пронизывала каждую клеточку ее прошлой жизни, была ее языком, ее дыханием. Здесь же, в этой проклятой избе, царил кашель – уродливый, разрушительный звук болезни и смерти. Контраст между тем миром гармонии и этим миром дисгармонии и разрушения рвал душу на части, оставляя кровавые, незаживающие раны. Под утро, когда серый, безрадостный свет только начал пробиваться сквозь заиндевевшее окно, Анну разбудила не тишина, а непривычное, зловещее отсутствие звуков. Не было слышно ни шагов, ни кашля. Только тяжелое, прерывистое, клокочущее на вдохе дыхание – как утопающего. Анна осторожно приподнялась, выглянула из своего закутка. Яков Платонович сидел за столом, склонив голову на сложенные руки. Его могучие плечи неестественно вздрагивали в такт каждому хрипящему, булькающему вдоху. Он не двигался. Анна бесшумно соскользнула с койки, подошла ближе, боясь разбудить зверя, но понимая, что зверь уже повержен. – Яков Платонович? – ее голос прозвучал шепотом, затерянным в утренней тишине. Он не отреагировал. Ни единого движения. Она повторила громче, отчетливее: – Яков Платонович! Он медленно, с неимоверным усилием поднял голову. Анна едва сдержала вскрик. Его лицо было багрово-красным, воспаленным, кожа лоснилась от липкого пота. Глаза лихорадочно блестели, но взгляд был мутным, невидящим, устремленным куда-то внутрь или в пустоту. Губы сухие, потрескавшиеся, с запекшейся кровью по уголкам. – Во… да… – прохрипел он, звук был слабым, невнятным, едва различимым над хрипом в груди. Анна схватила кружку, плеснула в нее воды из графина, поднесла к его губам. Он пил жадно, судорожно, проливая воду на телогрейку, на стол. Рука его, пытавшаяся поддержать кружку, дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Анна, коснувшись его лба тыльной стороной ладони, почувствовала жар, исходящий от него, как от раскаленной печки. Лихорадка. Сильная. Опасная. Страх перед его гневом сменился другим, более примитивным и страшным страхом – перед его возможной смертью. Что будет с ней? Какой-нибудь подхалим с глазами гадюки, станет начальником? Карцер? Общий барак с Верой и Надей, где она, "приживалка Штольмана", в первую же ночь станет первой мишенью для мести и унижений? Или сразу – смерть от ножа или в ближайшей шурфовке? Мысль была холодной, как лезвие, и неоспоримой. Он не может «разобраться сам». Его гордыня убьет их обоих. – Я схожу за фельдшером, – сказала она твердо, удивляясь собственной решимости. Голос не дрогнул. – Вам нужна помощь. Сейчас. Он что-то пробормотал, попытался качнуть головой в знак отказа, но сил не хватило. Глаза снова закатились, голова бессильно упала на руки. Он был в полубессознательном состоянии. Анна накинула поверх своей телогрейки старую, пропахшую махоркой и потом фуфайку Штольмана – она была непомерно велика, но хоть как-то защищала от мороза. Натянула его же шапку-ушанку, утопив в ней лицо. Открыв тяжелую, скрипучую дверь, ее встретил удар ледяного ветра, вырывающего дыхание, и слепящая, плотная пелена снега. Пурга не утихла. Она втянула голову в плечи, подняла воротник и шагнула в белую, ревущую мглу. Видимость была не больше десяти шагов. Она шла, утопая по колено в рыхлых сугробах, ориентируясь по смутным, призрачным силуэтам ближайших бараков и темным, неясным столбам вышек, из которых доносились редкие окрики замерзающих часовых. Вдруг сквозь вой ветра, пронизывающий до костей, донесся слабый, но отчетливый стон. Анна остановилась, вглядываясь. В глубокой тени между двумя полуразрушенными бараками она увидела сгорбленную фигуру. Женщина. Пожилая. Сидела прямо в снегу, прислонившись к промерзлой стене барака. Лицо, покрытое сетью морщин и обморожений, было искажено немой агонией. – Бабушка? – тихо, но громче ветра, позвала Анна, подойдя ближе. – Вам плохо? Женщина открыла глаза, в которых не было ничего, кроме боли и покорности. – Суставы… все… ломит… – простонала она, едва шевеля посиневшими губами. – Холодно… до костей… Не встать… Анна сжала кулаки внутри огромных рукавов фуфайки. У нее не было ничего – ни куска хлеба, ни теплой тряпки, ни капли воды. Она вспомнила Веру, ее серое лицо в колонне. Она чувствовала себя предательницей в своей относительной теплой одежде. – Я… я схожу в санчасть, – неуверенно, чувствуя всю бесполезность слов, сказала Анна. – Скажу… чтоб вас забрали… Может, сама попробую… Анна сейчас была столь маловесна, что у нее не получилось даже приподнять больную. Женщина слабо, почти незаметно махнула рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. Значение жеста было ясно: "Не стоит. Бесполезно. Оставь меня умирать". Анна встала. Чувство вины и полного, абсолютного бессилия сдавило горло комом. Она не могла помочь. Но она обязательно приведет помощь. Девушка пошла дальше, оставив старуху в снежной могиле, ускорив шаг, почти бежала, чтобы заглушить голос совести. Санчасть – длинный, покосившийся барак с облупившейся краской – встретила ее не стеной, а целым океаном звуков. Гул стонов, надрывный, разнотональный кашель (сухой, влажный, коклюшный), тихий плач, крики бреда, хриплые приказы санитаров – все слилось в один жуткий, непрерывный гомон страдания. Запах ударил в нос, едкий и невыносимый: смесь гноя из вскрывающихся пролежней, свежей и старой крови, пота, дешевого дезинфектанта и едкой вони экскрементов. В полумраке, слабо рассеиваемом двумя тусклыми лампочками под потолком, виднелись бесконечные ряды нар, набитых людьми, как селедками в бочке. На полу, в проходах, лежали те, кому не хватило места на нарах – завернутые в тряпье, стонавшие или неподвижные. Двое санитаров, лица которых выражали лишь усталую злобу, тащили к выходу тело, завернутое в серую, жесткую ткань – ноги мертвеца волочились по грязному полу. Анна, подавив рвотный спазм, пробиралась к слабому свету, видневшемуся за дощатой перегородкой в дальнем конце барака. Каждый шаг был пыткой. За перегородкой был крошечный, заваленный хламом кабинет. За столом, заваленным грязными бинтами, пузырьками и какими-то бумагами, сидел пожилой мужчина. Доктор. На нем был грязный, когда-то белый халат, надетый поверх стеганой телогрейки и ватника. Лицо – изможденное, с глубокими складками у рта и на лбу, но с умными, невероятно усталыми глазами, которые все еще сохраняли острый, аналитический блеск. Он сосредоточенно, с удивительной ловкостью уставших пальцев, перевязывал гноящуюся руку молодому зэку, чье лицо было серым от боли. Заметил Анну, вошедшую, не отрываясь от работы. – Кто следующий? – спросил он хрипло, голос был сорванным, как у всех, кто постоянно кричит в этом аду. Его взгляд скользнул по Анне, оценивая ее одежду – явно чуть менее грязную и потрепанную. – Доктор… – Анна запинаясь, пытаясь перекричать гул из-за перегородки. – Меня… меня прислал начальник лагеря. Штольман. Ему очень плохо. Сильный жар, кашель… булькающий… Без сознания почти… Не встает… Доктор резко поднял голову. Его усталые глаза расширились на мгновение. – Штольман? Начлаг болен? Серьезно? – Он бросил быстрый, безнадежный взгляд на небольшую очередь из двух-трех человек, ждущих у его кабинета – на женщину, держащую за руку кашляющего ребенка, на мужчину, прижимающего окровавленную тряпку к боку. – Сейчас не могу. Видишь очередь? Да и чем помогу? Аспирина нет. Антибиотики – сказка. Травы да кипяток – вот и все лечение… – Он махнул рукой в сторону ящика с жалкими остатками "медикаментов". – Он не может дышать! – вырвалось у Анны, голос сорвался на крик от отчаяния. – Он… хрипит, синеет! Доктор, пожалуйста! Если с ним что-то случится… – Она не договорила. Последствия были очевидны всем. Доктор тяжело вздохнул. Он посмотрел на Анну, потом на очередь, потом снова на Анну. В его взгляде мелькнуло что-то – не страх перед Штольманом, а скорее понимание абсурдности ситуации и, возможно, тень профессионального долга, не убитого даже здесь. – Ладно. Идем. – Он резко закончил перевязку, кивнул следующему в очереди: "Жди". Стал рыться в ящике стола. Вытащил потрепанный, потертый деревянный ящичек с красным крестом, едва видным под слоем грязи. Сунул туда несколько пузырьков без этикеток, грязный бинт, старый ртутный термометр. – Вот и вся лагерная аптека. Надежда на авось да крепкий организм. Если он есть. Пока доктор собирался, застегивая телогрейку поверх халата, он распорядился забрать с улицы ту замерзающую старуху. Анна оглядела крошечный кабинет. Ее взгляд, скользя по заваленным полкам с банками, свертками и бумагами, упал на одинокий островок чего-то нездешнего. Среди папок и коробок лежала толстая тетрадь в темно-синем коленкоровом переплете. Надпись на обложке, выведенная аккуратным почерком: «Нотная тетрадь. Сонаты. Скрябин». Она выглядела абсолютно чужой, нелепой и бесконечно драгоценной в этом царстве боли, грязи и смерти. Бездумно, движимая слепым порывом, Анна быстро схватила ее и сунула за пазуху, под телогрейку и фуфайку. Тяжесть тетради у груди была как прикосновение призрака из прошлого. Доктор, занятый своими мыслями, не заметил. Он поднял ящичек. – Пошли. Только быстро. У меня тут люди мрут как мухи. Обратный путь сквозь пургу, с доктором, шедшим уверенной, привычной к снегу походкой, казался короче, но не менее страшным. Часовой на вышке окликнул их хриплым голосом, но, узнав в полумраке доктора и Анну (ее лицо, видимо, уже было "известным" в лагере), просто махнул рукой, укутываясь плотнее в тулуп. Войдя в дом начлага, доктор снял очки, запотевшие от резкой смены температуры, протер их рукавом и огляделся. Его профессиональный взгляд, привыкший мгновенно оценивать ситуацию, нашел Штольмана, все так же сидящего за столом в полуобморочном состоянии. – Дело серьезное, – пробормотал он себе под нос, подходя. – Товарищ начальник? Яков Платонович? Яков Платонович слабо пошевелился, издал нечленораздельный звук. Доктор поставил ему под мышку термометр, предварительно стряхнув ртуть. Пока термометр работал, он достал из кармана халата деревянную трубку-стетоскоп, приложил к груди Штольмана, слушая. Лицо его мрачнело с каждой секундой. Вынул термометр, посмотрел – губы плотно сжались. – Тридцать девять и восемь. Высоко. Дыхание жесткое, хрипы влажные по всем полям. Пневмония. Похоже, крупозная. – Он повернулся к Анне, смотря на нее оценивающе. – Ты за ним приглядываешь? Постоянно здесь? Анна кивнула. – Значит, будешь сиделкой. Слушай внимательно, запоминай. – Он открыл ящичек. – Вот сульфадимезин. Остатки. Две таблетки растолочь в порошок, размешать в теплой воде. Поить каждые четыре часа. Точнее! По часам! Вот грудной сбор – травы. Заваривай крутым кипятком, настаивай. Пусть пьет горячим, сколько влезет. Грелку на грудь – сделай из бутылки, налей горячей воды, оберни тряпкой, чтоб не жгло. Под одеяло. Грудь и спину… – Он порылся, вытащил маленькую баночку с мутной мазью. – Вот скипидарная мазь. Разотри как следует, укутай потеплее. И главное – чтоб лежал! Постельный режим! Никаких бумаг! – Он ткнул пальцем в разбросанные на столе документы. – Никаких отчетов! Поняла? Если температура не спадет за сутки… – Он развел руками, и в этом жесте была вся безысходность лагерной медицины. – Буду заходить. Но не надейся сильно. Там, – он кивнул в сторону санчасти, – ад кромешный. Народу – тьма. Лекарств – ноль. Все зависит от тебя. От твоего ухода. От твоей воли и от его организма. Крепкий мужик, но болезнь злая. – Доктор замолчал, посмотрел на Анну. В его усталых глазах вдруг мелькнуло что-то похожее на сочувствие. – Ты кто ему? – спросил он тише. Анна потупила взгляд: «Никто. Просто… так вышло». Доктор хмыкнул, понял все без слов. Он собрал свой ящичек. «Делай, что можешь. Выживет – твоя удача. Нет… – Он не договорил, но смысл был ясен. – Держись, девка. Здесь все держатся, как могут. Я бывший узник, сам через это прошел. Знаю». Он повернулся к двери. Эти последние слова, «бывший узник», прозвучали с такой горечью и усталостью, что Анне стало ясно: этот человек знал лагерь не понаслышке. Он был здесь своим. Анна стояла, слушая. Страх перед ответственностью, перед возможной смертью Штольмана и ее последствиями смешивался с новой, неожиданной решимостью. Она должна была его выходить. Ради себя. Ради этого призрачного шанса на спасение от общей участи. Тяжесть нотной тетради под одеждой, прижатая к телу, напоминала о другом мире, о другой жизни, где были Шопен и Рахманинов, а не сульфадимезин и скипидарная мазь. Но сейчас, в эту минуту, надо было бороться здесь и сейчас. За жизнь этого сурового, жестокого, непонятного человека, от которого, как ни парадоксально, зависела ее собственная жизнь. Она кивнула уходящему доктору, голос ее звучал четко, вопреки внутренней дрожи: – Поняла. Сделаю все. Как сказали. Доктор ушел, хлопнув дверью, оставив ее наедине с тяжело больным Штольманом, с жаром, клокочущим в его груди, и с непомерной тяжестью ответственности, от которой теперь зависели обе их жизни. Анна подошла к печке, чтобы вскипятить воду для отвара. Начинался ее первый настоящий бой в этой странной, извращенной войне за выживание в «золотой клетке» начлага. Бой, где оружием были тряпки, жалкие травы, растертые таблетки и ее собственная, еще не до конца сломленная воля. Бой против невидимого врага – болезни, и против видимого – ледяного безразличия лагерного мира. Она открыла заслонку печи, подбросила угля. Огонь вспыхнул ярче, отражаясь в ее решительных глазах.