Бессмысленная суета Маркова

Едва тяжелая дубовая дверь кабинета захлопнулась за сгорбленной фигурой Штольмана, ледяная маска торжества сползла с лица Маркова, обнажив холодную, расчетливую решительность. Он не верил в эту сломленность на все сто процентов – Штольман был крепким, закаленным в боях и лагерях орешком, его капитуляция казалась слишком внезапной, слишком полной. Возможно, это ловушка? Но нет… Ключи – массивные, узнаваемые ключи от дома начлага – лежали сейчас на его столе, холодные и весомые. И вид Штольмана – этот потухший взгляд, дрожь в руках, голос, лишенный стали… Это было слишком убедительно, чтобы быть чистой игрой. Видимость капитуляции, пусть даже временная или вынужденная, была осязаемой реальностью. Этого было достаточно для решающего первого шага. Анна Миронова теперь принадлежала ему. Эта мысль ударила в кровь волной горячего, садистического предвкушения. Заюшка. Он ждал этого слишком долго, наблюдая со стороны, как этот выживший из ума сирота играет в благородство с дочерью врага народа. Теперь игра закончилась. Он резко, по-барски, дернул витой шелковый шнур звонка. Звонок прозвенел где-то в приемной, резко и требовательно. Почти мгновенно, словно Сульженко дежурил под дверью, раздался вышколенный, отмеренный стук. – Войдите! – бросил Марков, не отрывая взгляда от ключей. Его потряхивало от предвкушения. В кабинет вошел старший конвоир Сульженко, его правая рука и главный исполнитель не самых чистых поручений. Лицо помощника было выточено из гранита – бесстрастное, с каменными скулами и маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых, однако, читалась немедленная, собачья готовность к действию. Он встал по стойке "смирно", чуть в стороне от ковра, чтобы не запачкать его. – Сульженко, – Марков откинулся в кресле, взял в руки ключи, позвякивая ими, как побрякушками. Звук был металлическим, победным. – События развиваются по плану. Наш дорогой Яков Платонович… сдает позиции. Значительно. – Он позволил себе тонкую усмешку. – Сегодня его бывшая домработница, арестантка Миронова, номер триста восемьдесят один, возвращается в общий женский барак. Нужно проследить, чтобы все прошло чисто. Без сучка, без задоринки. Понимаешь? Сульженко едва заметно кивнул, уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Он понял. Чистота в их деле означала отсутствие лишних свидетелей, ненужных вопросов и видимых следов. – Мне нужно, – продолжил Марков, положив ключи обратно на стол и сцепив пальцы, – чтобы ее возвращение прошло… тихо. Чтобы ее физически не тронули. Пока. Если будет паинькой. – Он подчеркнул последнее слово. – Но! Без видимых поблажек, без малейшего намека на особое отношение. Она должна почувствовать разницу между домом начлага и общим бараком во всей ее… прелести. – Он сделал паузу, его взгляд стал жестче. – Обеспечь «особый контингент». Дело для меня принципиальное. Ты знаешь, о ком я. – Он имел в виду ту самую бригаду уголовниц-«наседок», отпетых, жестоких стерв, державших в ежовых рукавицах весь женский барак и работавших на администрацию за лишнюю пайку, махорку и возможность безнаказанно издеваться над слабыми. – Пусть девчонку встретят по-семейному, – голос Маркова стал тише, но от этого только опаснее. – Объяснят правила общежития. Напомнят, где ее место теперь. Дайте ей прочувствовать атмосферу. Но, Сульженко, – он пристально посмотрел на подчиненного, – без эксцессов. Никаких видимых повреждений. Ни синяков, ни ссадин, ни вырванных волос. Особенно – волос. Она должна выглядеть… целой. Понятно?! – Так точно, товарищ майор! – Сульженко щелкнул каблуками, голос прозвучал как удар хлыста. – «Не трогать физически, но психологически обработать по полной. Не давать повода для подозрений в особом отношении». Пусть почувствует, куда вернулась, и что ее прежняя защита больше не действует. Будет исполнено. – Именно так, – Марков одобрительно кивнул. – Вижу, понимаешь с полуслова. Отлично. И еще одна задача. Завтра у них лесоповал. Сектор Б, у реки. Усиль «наблюдение» за Мироновой. Формально. Пусть конвоиры бдят, делают вид, что следят за всеми. Но без фанатизма. – Он усмехнулся, в его глазах мелькнуло предвкушение. – Я хочу, чтобы она дошла до меня… целой. Не обмороженной, не поцарапанной, не избитой. Не попортите шкурку, пальчики. Пусть поработает на общих основаниях. Пусть пострадает от холода, усталости и страха. Устала чтобы хорошенько! Пусть осознает всю глубину падения и разницу между прошлым и… ее будущим. А там… – Он многозначительно и мечтательно замолчал, его пальцы бесшумно постукивали по полированной столешнице. – А там я с этим зайчиком разберусь лично. Долго и обстоятельно. – Понял, товарищ майор! Будет сделано! – Сульженко снова щелкнул каблуками. В его каменных глазах промелькнуло понимание и тень того же садистического предвкушения. Он знал, что значит для Маркова «разобраться лично». – Иди. Докладывай о любом происшествии с ней. Даже мелком. Любой ее чих, любая слеза – мне в отчет. Ясно? – Ясно, товарищ майор! – Сульженко развернулся на каблуках и вышел, закрыв дверь с почти неслышной точностью. Марков недолго наслаждался видом ключей. Он поднялся и вышел в приемную, где за старой пишущей машинкой сидела его домработница, Феня, немолодая, запуганная вольнонаемная женщина с вечно красными от мыла руками. Исполнительная до дури. – Феня! – его голос заставил ее вздрогнуть и вскочить. – Вечером иди в дом начальника. Штольмана. Вот ключи. – Он протянул ей связку. – Тебе понятно, что делать? Феня кивнула, широко раскрыв глаза, в которых читался только страх. Она машинально взяла ключи. – Вычистить все. Особенно – бывшую комнату той… музыкантши. – Он произнес слово с презрительной интонацией. – Вынести все ее тряпки, постельное белье. Сжечь. Все поверхности вымыть с хлоркой. Выдраить до скрипа. Чтоб духу ее не осталось. Поняла? – Поняла, товарищ майор, – прошептала Феня. – И спальню Штольмана, – добавил Марков, и в его голосе появились сальные нотки. – Тщательно вымой, вычисти, проветри. Смени постельное белье на свежее. Самое лучшее, что есть на складе. Чтоб пахло… чистотой. И свежестью. – Он многозначительно посмотрел на нее. – Эту комнату я, возможно, займу. Временно. Для личного пользования. Готовь ее… соответственно. Чтоб все блестело. Как для высокого гостя. Феня снова кивнула, покраснев до корней волос. Она прекрасно поняла подтекст. Мысль о том, что будет происходить в спальне начлага с участием Анны и Маркова, вызывала у нее отвращение и ужас, но ослушаться она не смела. – Да, товарищ майор. Все будет вычищено. – Иди. Жду отчет к вечеру. – Марков махнул рукой, отпуская ее. Феня, сжимая ключи, как раскаленное железо, почти выбежала из приемной. Марков с удовлетворением наблюдал, как его приказы приводят в движение механизм уничтожения прошлого и подготовки к будущему наслаждению. Сульженко действовал быстро и без лишнего шума. Он не пошел в женский барак сам – это привлекло бы ненужное внимание. Вместо этого, через сеть доверенных конвоиров, еще до обеда в дальний, грязный уголок прачечной, куда редко заглядывали надзиратели, была доставлена бригадирша женской бригады лесоповала, Степанида. Она же – главарь «наседок». Женщина под сорок, с лицом, изуродованным оспой и жизнью, с плоскими, жестокими глазами и мощными, привыкшими к драке руками. Она стояла перед Сульженко, не сгибаясь, но в ее позе читалась настороженная готовность услужить. – Степанида, – начал Сульженко без предисловий, его голос был низким, как скрежет камня. – Сегодня к вам вернется одна… барчуха. Миронова. Та самая, что жила у Штольмана. Степанида фыркнула, в ее глазах вспыхнуло злорадство и ненависть. – Знаю. Доигралась, стерва. – Доигралась, – без тени эмоции подтвердил Сульженко. – Но есть нюанс. Она нужна товарищу майору Маркову. Живой. И целой. Понимаешь? Целой. – Он медленно провел пальцем по своей щеке, подчеркивая значение слова. – Ни царапинки. Ни синяка. Ни вырванного клока. Особенно – косы. Коса должна остаться на месте. Это принципиально. Товарищ Марков эстет. Степанида нахмурилась, разочарованно сморщив нос: – А как же… по-семейному встретить? Без тепла душевного она тут не поймет ничего. – Встретить, – кивнул Сульженко. – Объяснить правила. Напомнить, где ее место. Пусть прочувствует атмосферу. Насмотрится на ваши счастливые лица. Пусть услышит, что вы о ней думаете. Пусть почувствует ваш… теплый прием. Чтобы всю ночь тряслась от страха. – В его голосе зазвучала ледяная жестокость. – Но руки прочь. Рты – работать. Души – выворачивать. Но тела – не трогать. Если появится хоть один синяк, хоть одна царапина – отвечать будешь ты, Степа. Лично передо мной. И перед товарищем майором. Он очень… внимателен к ее состоянию. Очень. Поняла? Степанида сглотнула. Злорадство сменилось сосредоточенностью и легким страхом. Она знала Сульженко и знала, что он не шутит. Маркова она боялась панически. – Поняла, – буркнула она. – Словами давить, страху нагонять, места хорошего не давать, пайку подворовывать… А руками не трогать. Чтоб как хрустальная ваза. – Именно, – Сульженко показал желтые зубы в подобии улыбки. – Как хрустальная ваза. Которую потом… передадут по назначению. В целости и сохранности. Если будет хоть трещинка – разобьешь о голову. Свою. Ясно? – Ясно, – Степанида кивнула с мрачной решимостью. Она прекрасно поняла задачу: сломать дух, не тронув тело. Для нее и ее подруг это было привычным делом. Они были мастерами психологических пыток. – Будет встречена… по всем правилам нашего гостеприимства. Без фанатизма. – Отлично. Можешь идти. – Сульженко кивнул в сторону двери. Степанида развернулась и вышла, ее мощная фигура скрылась в полумраке коридора. Сульженко остался стоять, удовлетворенный. Механизм был запущен. Анну встретят в бараке не кулаками, но такой ненавистью и унижением, от которых порой синяки были милосерднее. Марков подошел к окну, отодвинув тяжелую портьеру. За стеклом раскинулся мрачный пейзаж лагеря «Рудник №7»: серые, покосившиеся бараки, заборы с колючкой, вышки, утопающие в утреннем тумане. Холодный, влажный воздух словно прилип к стеклу. Но Марков не видел уныния. Он видел арену, где его воля стала законом. Он торжествующе улыбнулся, тонкие губы растянулись в выражении абсолютной власти и предвкушения. Его план вступал в решающую, самую приятную фазу. Аннушка скоро будет в его ловушке – сначала в бараке, под присмотром его людей и «наседок», завтра – на работе у реки, где за ней будет наблюдать его же конвой. А потом… Потом она перейдет из временной клетки в его личную. В тот самый вычищенный дом, в ту самую спальню с свежим бельем. Он мысленно представлял ее: бледную, с огромными синими глазами, полными страха, ее длинную, все еще роскошную косу. Он представлял ее сопротивление – молчаливое, гордое, отчаянное, но бесполезное. И как он будет это сопротивление ломать. Сначала словами, угрозами, потом… Потом иначе. Ее унижение, ее вынужденная покорность будут его самым изысканным наслаждением в этом лагере. Штольман был нейтрализован, его карьера висела на волоске, а теперь и его женщина, предмет его нелепых сантиментов, переходила в полную, безраздельную собственность Маркова. Система работала на него, как отлаженный механизм. Он чувствовал физический прилив силы, холодной, безжалостной и возбуждающей. Сегодняшний день обещал быть интересным. Завтрашний – восхитительным. Анна Миронова была почти его.