Лети

Утро принесло Анне не облегчение, а новый виток кошмара, сжавшего горло ледяной перчаткой. Подъем под дикий, раздирающий уши рев «козла» – той самой железной болванки, которой стучали по подвешенному рельсу, – застал Анну в полусне. Ее тело, измученное бессонницей и страхом, отказывалось подчиняться. Каждый мускул ныл, суставы скрипели, будто набитые песком. В бараке стоял густой, спертый воздух, пропитанный запахом немытых тел, дешевого махорочного дыма, карболкой и вечной сыростью въевшейся в дощатые стены. Сквозь щели в нарах дул пронизывающий ветер, заставляя зябко кутаться в тонкое, продырявленное одеяло. – Подъем! Шустро! Вставать! – орала дежурная по бараку уголовница, стуча клюкой по металлической печной трубе для пущего эффекта. Ее сиплый голос сливался с общим гулом просыпающегося ада: кашлем, стонами, скрипом нар, звяканьем жестяных кружек. Анна сползла с нар, едва не упав от головокружения. Тошнота подкатила к горлу, горьким комком. Она сглотнула, крепче сжала кулаки под телогрейкой. Ребенок… Держись. Ради него. Но как? Силы таяли с каждым днем. Она натянула промерзшие за ночь ватные брюки, грубые, пропитанные грязью и потом ботинки с обмотками вместо шнурков, поверх – ту самую телогрейку, серую, ватную, с грубыми швами, натиравшую шею. Ее единственный теплый платок – тот самый, грязно-серый, бывший когда-то красным, – был аккуратно сложен под рубахой. Он понадобится. На улице их встретил колючий, как иглы, мороз. Воздух звенел, хрустел под ногами. Снег слепил глаза. Анна втянула голову в плечи, стараясь хоть как-то защитить лицо от ледяного ветра, гнавшего поземку. Построение на плацу – бесконечная, унизительная процедура. Арестанты, похожие на серых призраков в своих одинаковых телогрейках, выстраивались в неровные шеренги. Конвоиры, укутанные в тулупы, валенки, с винтовками наперевес, зябко переминались с ноги на ногу, ругались сквозь зубы. Их дыхание превращалось в белые клубы пара. На вышках, едва видные в утренней дымке, замерли часовые, силуэты их казались заиндевевшими статуями. – Равняйсь! Смирно! – рявкнул начальник караула, старшина с обмороженными щеками. Началась перекличка. Голос конвоира, выкрикивавшего фамилии по списку, скрипучий и монотонный, казался издевательством над самой жизнью. Каждая фамилия – клеймо, приговор. Анна ждала своей очереди, напряженно вслушиваясь, боясь пропустить. – Миронова! – раздалось наконец. – З-здесь! – Голос сорвался, стал тонким и слабым. Она почувствовала, как десятки глаз – тупых, злых, завистливых, равнодушных – уставились на нее. Шепоток пробежал по шеренгам. «Штольманова»… «Барчуха обратно попала»… «Доигралась»… Анна опустила голову, стараясь казаться меньше, незаметнее. Степанида, стоявшая впереди, обернулась и ядовито ухмыльнулась. После бесконечной переклички – марш. Долгий, изматывающий, по укатанной, но скользкой дороге в сектор Б. К реке. Колонна зэчек, подгоняемая окриками конвоиров и лаем овчарок на поводках, тянулась, как грязная лента, по снежной целине. Анна шла, спотыкаясь о невидимые кочки, увязая в сугробах у обочины. Ноги, обутые в промокшие ботинки, замерзали, теряли чувствительность. Голова кружилась от недосыпа, постоянного страха и утреннего токсикоза. Каждый вдох ледяного воздуха обжигал легкие. Еще час. Только бы дойти. Дойти и… Мысль обрывалась, не смея оформиться. Лес вокруг стоял мрачный, величественный и безжалостный. Заснеженные ели и сосны, как черные великаны в белых шапках, протягивали к свинцовому небу обледенелые, хрупкие ветви. Тишина леса, нарушаемая только скрипом снега под сотнями ног и редкими окриками, была зловещей. Воздух был чист, морозен и безжалостен. Работа на лесоповале была каторжной, рассчитанной на уничтожение. Участок – старый, нетронутый лес. Женщины, изможденные до крайности, с землистыми лицами и пустыми глазами, работали молча, с тупой, животной покорностью. Топоры глухо стучали по промерзшей древесине, пилы визжали, цепляясь за сучки. Воздух наполнялся запахом хвои, смолы и пота. Конвоиры с винтовками расселись на поваленных стволах или ходили по периметру, курили самокрутки из газеты, перебрасывались грубыми шутками, поглядывая на женщин с ленивым презрением. Иногда кто-то из них вскидывал винтовку – больше для острастки, чем с реальным намерением стрелять – и орал: «Шевелись, сволочи! Не зевай!» Анне дали тяжелый, с тупым лезвием топор. Он показался ей невероятно тяжелым. Первые неуклюжие удары по толстой коре огромной сосны почти не оставляли следов. Древесина была твердой, как камень. Мускулы плеч и спины горели. – Эй, музыкантша! – раздался рядом злобный шепот Степаниды, бригадирши, назначенной уголовниками. Та работала ловко, с каким-то озлобленным азартом. – Не тем концом бьешь! Или руки отсохли от рояля? – Она громко плюнула на снег. Желтая слюна тут же застыла. – Смотри, начальство заметит – карцером накормят! Или Сульженко доложу, что сачкуешь! Анна молчала, стиснув зубы. Она вспомнила первые дни в доме Якова. Как он, неожиданно терпеливый, учил ее рубить дрова для печки у задней стены дома, подальше от глаз. Он стоял рядом, серьезный, чуть нахмуренный, губы плотно сжаты. Его руки, сильные и шершавые, поправляли ее хватку на топорище. «Короткий замах. Не размахивайся. Точный удар. Вес топора работает за тебя. Чувствуй его. Попробуй еще раз». Тогда у нее кое-что получалось. Сейчас, на морозе, с пустым желудком, с камнем страха и ребенком внутри, все было иначе. Она попробовала снова, сосредоточившись. Короткий замах, точный удар. Топор глубже вонзился в древесину. Лучше. Но силы уходили с каждым ударом. Холод сковывал мышцы, страх сжимал сердце, беременность тянула вниз свинцовой тяжестью. Она еле держалась на ногах, опираясь на топор в перерывах между ударами. Голова кружилась. Время тянулось мучительно, каждая минута – пытка. Она украдкой, под предлогом вытереть лицо рукавом, поглядывала на солнце, едва проглядывающее сквозь хмурую пелену облаков. Часов не было. Должно быть около девяти. Еще час. Только бы час. И тут она заметила его. Сульженко. Он стоял чуть поодаль, не на посту, а как бы невзначай, расслабленно прислонившись к толстому стволу березы. Курил, выпуская колечки дыма. Но его взгляд, острый и цепкий, как клещи, был прикован к ней. Не отрываясь. Наблюдал. «Усиленное наблюдение» от Маркова. Анну затрясло изнутри. Бросило в жар, потом в ледяной пот. Он что-то заподозрил? Видел ее панику? Или просто выполняет приказ, как сторожевой пес? Она опустила голову ниже, стараясь работать усерднее, изображая полную погруженность в каторжный, бессмысленный труд. Каждый удар топора отдавался болью в висках. Наконец, около десяти, когда солнце хоть немного пригрело, но мороз все еще щипал щеки, Степанида хрипло скомандовала перекур. Женщины с облегчением бросили инструменты, повалились на снег или прислонились к деревьям, доставая кисеты с махоркой или просто замерзшие краюхи хлеба. Самые слабые, как Варька, просто сидели, уткнувшись лицом в колени, тяжело дыша. Степанида подошла к группе у костра, где грелись конвоиры, что-то буркнула старшему, тот лениво кивнул. – Кочерга! – прохрипела Степанида, обращаясь к женщинам. – Воду нести! Миронова! Варька! – Она ткнула пальцем в их сторону. – За водой! Быстро! К колодцу! Одна нога здесь, другая там! Пятнадцать минут, не задерживаться! Ведро полное – и назад! Анна вздрогнула, как от удара током. Сердце заколотилось с такой силой, что ей показалось, его слышно всем вокруг. Пришло время. Она бросила топор на снег, подняла пустое, обледеневшее ведро, стоявшее у ее ног. Рядом с ней поднялась, с трудом откашлявшись, Варька. Та самая Варька, с чахоткой, которую когда-то подкармливала Надя. Девчонка лет семнадцати, но выглядевшая на все сорок. Лицо землистое, с лихорадочным румянцем на впалых щеках, глаза лихорадочно блестели. Она была худа, как тень, и постоянно кашляла – глухим, надрывным кашлем, от которого сгибалась пополам. – Пошли, – прохрипела Варька, указывая дрожащей рукой в сторону узкой, утоптанной тропинки, уходящей от деляны вглубь леса, в сторону реки. Голос у нее был хриплый, беззвучный. Анна кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Горло пересохло. Они пошли, минуя группу конвоиров у костра. Один из них, молодой, прыщавый, которого Анна узнала (это он вел ее вчера в барак), лениво поднял глаза от своей самокрутки. Он был явно не в духе, мерз и хотел поскорее к теплу костра. – Шевелись, черти! – буркнул он, не глядя прямо на них, махнув рукой в сторону тропы. – Не задерживаться! Знаю я ваши походы за водичкой – сопли развесить да отдохнуть! Пятнадцать минут – и назад! Миронова, чтоб ведро полное было! Не вздумайте отдыхать или болтаться! Сульженко! – Он крикнул в сторону наблюдателя. – Гляди за ними! Сульженко, все так же прислонившись к березе, медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Анне, потом по Варьке, задержался на кашляющей девчонке с презрительной гримасой. Он неохотно оттолкнулся от дерева. – Куда это? – спросил он с подчеркнутой небрежностью. – За водой, товарищ сержант! – четко ответил прыщавый конвоир, явно перекладывая ответственность. – По приказу бригадирши и старшего поста! Сульженко медленно, словно раздумывая, прошелся взглядом по тропинке. Она была хорошо видна, вела прямо к колодцу у реки, метров двести, не больше. Кругом – открытое пространство, редкий подрост, за ним – видимая глазу река. Сбежать незаметно – невозможно. Да и кто побежит с Варькой, этой «ходячей мертвечиной», которая и дойти-то с трудом могла? Мысль о побеге с ней казалась абсурдной даже для параноидального особиста. К тому же, у него был негласный приказ от Маркова: «Особый контингент Анну Миронову не трогать. Обеспечить ее возвращение в барак. Не давать повода для инцидентов». Марков хотел получить ее целой и невредимой для своих планов. Сульженко, как хороший подчиненный, трактовал это по-своему: «Не трогать» означало «Можно не конвоировать вплотную, если ситуация рутинная». А поход за водой – ситуация самая что ни на есть рутинная. Да и Варька – идеальный «контроль»: слабая, больная, не способная ни на что. Плюс – он ленился тащиться по снегу. – Ладно, – буркнул он наконец, делая вид, что уступает. – Пятнадцать минут. И чтоб я вас видел! А ты, – он кивнул прыщавому, – доложи старшему, куда ушли. И чтоб вовремя вернулись! – Это было сказано для проформы. Он снова прислонился к дереву, доставая папиросу. Его внимание уже переключилось на что-то другое. Тропинка вилась между заснеженных, приземистых елочек и стройных, белоствольных берез. Чем дальше они уходили от шума деляны, тем тише становилось вокруг. Только скрип снега под их ногами, тяжелое, хриплое дыхание Варьки, прерываемое кашлем, да оглушительный стук собственного сердца Анны в ушах. Река должна была быть близко. Она мысленно повторяла описание Якова: колодец у большого валуна, поросшего рыжим мхом. Напротив – старая, кривая сосна, одиноко стоящая на пригорке. Как крюк. Она всматривалась вперед. И вот, сквозь редкие деревья, мелькнул знакомый силуэт – могучая, скрюченная временем и ветрами сосна, ее верхушка чернела на фоне неба. Рядом с ней – огромный, замшелый валун, как спина доисторического зверя. И рядом – колодец-«журавль», длинный шест с цепью и бадьей. – Вот… – прохрипела Варька, останавливаясь и опираясь рукой о ствол березы. Ее лицо покрылось испариной, губы посинели от натуги дышать. – Набирай… новенькие всегда набирают и носят… Я постою… отдышусь… – Она закашлялась, согнувшись вдвое, хрипло и мучительно. Анна подошла к колодцу. Руки дрожали так сильно, что она едва удержала тяжелую, обледеневшую бадью, привязанную к толстой железной цепи. Она начала вращать ворот, опуская бадью в темный, зияющий провал колодца. Звенья цепи громко лязгали в утренней тишине. Глаза Анны лихорадочно метались по опушке леса у самой кромки реки. Ветер гнал поземку над льдом. Где он? Где человек Григория? Время текло с невыносимой медлительностью, каждая секунда растягивалась в вечность. Неужели обман? Западня? Сульженко сейчас выйдет из-за деревьев… Лязг цепи, скрип ворота, хрипы Варьки – все сливалось в оглушительную какофонию страха. Внезапно, из-за густого куста ольхи, припорошенного снегом, у самого края полыньи, где темная вода бурлила и клубилась паром, шагнул мужчина. Невысокий, коренастый, в темном, потертом полушубке, меховой ушанке, надвинутой низко на лоб. Лица не было видно в тени козырька. Он не произнес ни слова, только резко, решительно махнул рукой в ее сторону: Сюда! Быстро! Сердце Анны остановилось, потом рванулось бешеным галопом. Она бросила бадью. Оно с глухим, зловещим стуком упало на снег у сруба колодца, расплескав воду. Она рванула к проводнику, спотыкаясь, теряя равновесие на скользкой тропе. Варька вскрикнула от неожиданности, ее скрутил новый, еще более сильный приступ кашля. Она схватилась за грудь, согнувшись. – Э-эй! – закричала Варька, задыхаясь между кашлевыми толчками, ее голос был полон неподдельного испуга и непонимания. – Ты куда?! Стой! Миронова! Стой! Анна не оглядывалась. Она подбежала к мужчине, скрывшемуся за кустами ольхи у самой воды. Он грубо схватил ее за руку выше локтя, железной, не знающей пощады хваткой. Его пальцы впились в мышцы сквозь телогрейку. – Снимай платок! Телогрейку! Быстро! – опасно прошипел он, его низкий, хриплый голос был лишен всяких эмоций, как голос автомата. Глаза, мелькнувшие из-под козырька, были узкими, холодными, как лед реки. Он остро, как зверь, огляделся по сторонам. – Шевелись! Дрожащими, не слушающимися руками Анна сорвала с головы красный платок. Потом стала стаскивать телогрейку. Пуговицы, крупные, костяные, замерзшие, не поддавались. Мужчина, не церемонясь, грубо рванул ткань на груди. Пуговицы со звоном отлетели, покатились по снегу. Он стащил телогрейку с ее плеч, швырнул ее на снег в сторону колодца. Холодный, пронизывающий ветер мгновенно обжег тело сквозь тонкую, рваную солдатскую рубаху. Она замерла, затряслась всем телом, как в лихорадке. Дыхание перехватило. – Платок! К воде! – скомандовал мужчина, не отпуская ее руки. Анна бросила платок на лед у самой кромки темной, бурлящей полыньи. Бледно-красная ткань резко выделялась на фоне серого льда и тут же прилипла к мокрой поверхности. Мужчина сделал вид, что поправляет сапог. Он несколько раз ткнул носком грубого сапога в снег и грязь у самого края полыньи, энергично, хаотично, имитируя следы паники, борьбы, скольжения. Потом резко дернул Анну за руку, оттаскивая ее от края. – Молчи. За мной. Быстро. Не оглядывайся. – Он потянул ее в густые, спутанные кусты ольхи и тальника, росшие вдоль самого берега, образуя непролазную чащу. Она едва успела мельком оглянуться. Варька стояла у колодца, вытаращив глаза, с открытым от ужаса и непонимания ртом. Ее лицо было искажено страхом. Потом кусты сомкнулись за ними, как занавес. Они нырнули в чащу. Мужчина шел впереди, крепко держа Анну за руку, почти таща за собой по узкой, едва заметной звериной тропинке, петлявшей вдоль крутого берега. Анна спотыкалась о корни, падала, ветки хлестали по лицу, царапали кожу, ледяная грязь и снег забивались в промокшие ботинки. Она задыхалась от бега, от страха, от холода, сжимавшего легкие. Через несколько десятков метров, казавшихся километрами, тропинка круто свернула вниз и вывела к небольшой, глубоко врезанной в берег бухточке, полностью скрытой от основного русла высокими, заросшими камышом и кустарником берегами. У самого уреза воды, почти незаметная, качалась на темной, холодной воде небольшая, облезлая лодка-плоскодонка с тусклыми бортами. В ней сидел еще один человек, такой же невыразительный, как первый, в темной одежде и ушанке. Он молча, без лишних движений, помог Анне забраться в лодку. Первый мужчина оттолкнул лодку от берега сильным движением, прыгнул следом. Он набросил на согнувшуюся Анну большой кусок грубого, пропахшего рыбой, тиной и соляркой брезента. – Лежи. Не шевелись. Не дыши, – прошипел он, и его голос прозвучал как последнее предупреждение перед казнью. – Ни звука. Что бы ни было. Анна прижалась ко дну лодки, накрытая тяжелым, вонючим брезентом. Темнота. Холод. Резкий, тошнотворный запах. Вода хлюпала о борта. Лодка качнулась, заскрипели уключины. Они отплывали от берега, скользя по черной воде скрытой бухты. И в этот самый момент, словно по сигналу, с опушки леса, откуда они только что выбежали, раздался истошный, пронзительный, нарочито истеричный крик. Крик, полный поддельного ужаса и отчаяния, разрывающий утреннюю тишину: – Батюшки! Женщина! Тонет! Помогите! Кинулась в воду! Вижу, платок уплывает! Аааа! Спасите! Миронова! Утопла! Аааа! Это кричал «свидетель». Подкупленный вольнорабочий, который пошел за водой следом или который «случайно» оказался в нужном месте в нужное время. Его голос, визгливый и пронзительный, разносился по лесу, эхом отражаясь от деревьев. – Тонет! Помогите! Миронова! Утопла! Ааа! Одежду бросила! В полынью! Течение сильное! Ааа! Анна под брезентом замерла, вжавшись в сырое дно лодки. Крик повторился, уже дальше, громче, отчаяннее. Потом послышались другие голоса – перепуганные, вопрошающие, орущие команды. Лай собак – сначала один, потом несколько, сливаясь в оглушительный хор. Резкий, отрывистый, тревожный свисток дежурного. Потом – выстрел! Один. Резкий, как удар хлыста. Другой! Сигнал тревоги по лагерю! Началось. Спектакль смерти вступил в свою кульминационную фазу. Шум нарастал с каждой секундой, превращаясь в оглушительный гвалт паники, команд и собачьего лая. ** В кабинете Якова стояла гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая только треском дров в печке-«буржуйке» и мерным тиканьем больших настенных часов с желтым циферблатом. Он сидел за столом, разложив перед собой какие-то бумаги, но не видел их. Взгляд был устремлен в одну точку на стене, закопченной копотью. Перед ним лежал нераспечатанный конверт от Маркова – тот самый, с документами на родителей. Он не решался его открыть. Рука то и дело непроизвольно тянулась к камню в кармане брюк, сжимая его холодную, шершавую поверхность до боли. В голове – одна мысль, пульсирующая в такт тиканью часов: Сейчас. Сейчас у реки. Она идет к колодцу. Встреча. Исчезновение. Крик. Каждая минута была невыносимой пыткой. Он представлял себе все с мучительной четкостью: Анну, подходящую к колодцу, ее дрожащие руки, снимающие платок и телогрейку, ее бледное лицо, дрожь от холода и страха, ее бегство с незнакомым мужчиной в кусты. И этот крик «свидетеля» – ключевой сигнал. Он мысленно молился, чтобы все прошло гладко: чтобы конвоиры не проявили лишнего рвения, чтобы Сульженко не заподозрил подвоха и не выстрелил на поражение, чтобы проводник Григория был надежен, чтобы лодка была на месте. Вдруг за толстым, заледеневшим стеклом окна послышались отдаленные, неразборчивые крики. Потом – одинокий, резкий выстрел где-то в районе сектора Б. Яков вздрогнул, как от удара током, вскочил с табуретки. Сердце бешено заколотилось, ударяя в ребра. Началось? Сигнал? Или… Потом – еще выстрел! И еще! Не одиночные, а именно сигнальные! Тревога! Значит, план сработал! Крик прозвучал! Он подбежал к окну, с силой распахнул форточку. Ледяной воздух, пахнущий снегом и дымом, ворвался в душную комнату. Крики доносились теперь отчетливее. Неразборчивые, но полные паники и напряжения. Где-то далеко, со стороны реки. Собаки лаяли бешено, сливаясь в единый вой. Яков напряг слух, ловя каждое эхо. И сквозь общий гвалт донеслось: «Утонула!» Потом отчетливее: «Миронова!» И снова: «Утопла! Кинулась!» Он почувствовал странное, горькое облегчение, смешанное с новой, еще более сильной волной страха. Первая, самая опасная часть сработала. Теперь главное – его реакция. Она должна быть безупречной. В этот момент дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В нее ворвался конвоир, тот самый молодой, прыщавый, что вчера вел Анну в барак. Его лицо было перекошено подлинным ужасом, глаза выпучены, изо рта шел пар. Он едва дышал, опираясь о косяк. – Товарищ начальник! Беда! – закричал он, захлебываясь и путая слова. – Ваша… та женщина… Миронова… у реки… утоплась! В воду кинулась! Прямо на глазах! Платок ее видели! Сульженко… он там… кричит как бешенный, все в воде ищут… но течение сильное, лед крошится, мужиков чуть не снесло! Холодрыга адская… тело не нашли! Только платок! Яков вскочил. Его лицо в этот момент было шедевром актерского мастерства, выточенным годами выживания в системе лжи. Шок, мгновенно переходящий в ледяной, парализующий ужас, исказил его черты. Глаза расширились, стали абсолютно пустыми, остекленевшими. Он схватился правой рукой за грудь, над сердцем, сделал шаг назад, будто от физического удара, задев табуретку. Она с грохотом упала. – Что?! – его голос сорвался на высокий, неестественный вопль, полный неподдельного отчаяния. – Как?! Миронова?! Утонула?! – Он уставился на конвоира безумным взглядом, хотя прекрасно знал, что все идет по плану. – Самоубийство?! – Он выдохнул это слово с такой болью и неверием, что прыщавый конвоир попятился, побледнев еще сильнее. – Так точно… похоже на то… – пробормотал солдат, глотая слюну. – Платок у самой полыньи… следы у воды… Варька с ней была… кричит, что Миронова молчала как рыба, потом вдруг как безумная кинулась к воде и бултыхнулась… Она, Варька-то, чуть сама не свалилась, кричит, зовет… – Немедленно! – заорал Яков, срываясь с места. Он рванул с вешалки свою тяжелую шинель с бобровым воротником, на ходу натягивая ее, путая рукава. – Организовать поиск! Поднять всех! Всех, кто свободен от поста! Собак! Лодки спустить! Брось все! На реку! Быстро! – Он толкнул перепуганного конвоира к двери. – Беги! Отдай приказ дежурному! Тревога полная! Найти! Живую или мертвую! Живую! – Последние слова он выкрикнул с надрывом, в котором была неподдельная, дикая мольба, отчаяние человека, теряющего последнюю нить. Он выбежал в узкий, темный коридор, за ним – конвоир. Яков мчался к выходу, крича по пути дежурным и клеркам, высовывавшим перепуганные лица из дверей: – Тревога! Все на реку! На поиски! Миронова утонула! Самоубийство! Живо! Лодки! Багры! Фонари! Всех сюда! Его голос, полный командной ярости, паники и бессильного отчаяния, гремел под низкими сводами здания, смешиваясь с нарастающим гулом тревоги снаружи. Он выскочил на крыльцо. Холодный ветер ударил в лицо, вырвал дыхание. Со стороны реки доносился нарастающий, оглушительный шум – крики множества голосов, бешеный лай собак, еще выстрелы, свистки. Начался хаос. Яков, не застегнув шинель, которая развевалась за ним, как крылья огромной черной птицы, бросился бежать по утоптанной дороге к реке. Он бежал, играя свою роль до конца – роль начальника, в ужасе от потери «своей» женщины, отчаянно пытающегося ее спасти, сорвавшегося с цепи от горя. Его сапоги гулко стучали по мерзлой земле. А в голове, сквозь грохот тревоги, собственное притворное отчаяние и леденящий страх за исход, пронеслась одна чистая, тихая мысль, как молитва, как благословение, как последний глоток воздуха перед погружением в пучину: «Полетела, Аня. Лети.» Тень Анны исчезла у берега. Начался грандиозный, опасный спектакль смерти. Игра Якова Штольмана вступила в свою финальную, самую рискованную стадию. Цена ошибки теперь измерялась не только его жизнью, но и призрачным шансом на спасение тех, кого он послал в неизвестность.