Отплытие

Холод. Он проникал сквозь тонкую, пропитанную влагой телогрейку, впивался иглами в кожу, заполнял кости свинцовой тяжестью. Анна сидела, сжавшись в комок, на остатках гнилых досок в углу промозглой пещеры. Укрытие, выбранное Григорием у самой кромки бухты, напоминало скорее звериную нору: низкий затянутый парусиной, вход, пропускавшей ветер и свет серого рассвета; стены – спрессованный песок и камни; пол – песок и немного сырых, скользких досок, покрытых слоем тины. Воздух был густым от запаха гниющей рыбы, морской соли и страха. Она провела здесь бесконечные часы после бега вдоль берега, после того как проводники бросили ее здесь с коротким: «Жди. Не высовывайся. Услышишь мотор – не выглядывай». И скрылись в предрассветной мгле. С тех пор каждый шорох за пределами пещеры – шлепок волны, крик чайки, треск веток – заставлял сердце сжиматься в ледяной тисках. Марков. Конвоиры. Они нашли. Они здесь. Руки инстинктивно обхватывали живот, где под грубой тканью теплилась, пульсировала новая жизнь. Твердый, маленький холмик, который она теперь знала как свою главную уязвимость и главную причину бежать. Не для себя. Для тебя, малыш. Ты не должен родиться здесь. В этом аду. Живот отозвался слабым, но отчетливым движением, будто эхо ее мыслей. Анна прижала ладонь сильнее, пытаясь передать тепло, уверенность, которой не было. «Терпи, – прошептала она сквозь стучащие зубы. – Скоро. Сколько выплывем.» Голос сорвался на хрип. Горло сжимал ком. Страх за ребенка смешивался со страхом за Якова. Что с ним? Жив ли? Марков не поверит спектаклю у реки, это было ясно. Его ледяные глаза видели ложь. Яков остался один, под прицелом. Ценой ее свободы стала его жизнь. Эта мысль грызла изнутри, острее холода. Она вспомнила их последние минуты в доме. Его лицо – измученное, серое, с запавшими глазами, в которых горели остатки решимости и бездонная боль. Его руки, крепко сжимавшие ее плечи. «Живи, Аня. Просто живи. За себя. За ребенка. За меня. Я... я почти покойник.» И это письмо. Маленький, плотный конверт, залитый сургучом, спрятанный теперь под подкладку ее рваной робы. Адрес в Сиднее. Имена – Платон и Елизавета Штольман. Его родители. Живы. Эта мысль все еще не укладывалась в голове. Тридцать лет он носил в себе смерть семьи, камень с Амура – символ вины выжившего. А они... жили, искали его. И Система украла это знание, использовала как оружие. «Скажи... что я жив. Что прошу... спасти тебя и дитя. Что... простите. Меня не ждите.» Его голос, сорвавшийся на этих словах, преследовал ее здесь, в зловонной темноте пещеры, громче воя ветра. Внезапно, сквозь монотонный гул прибоя и завывание в щелях парусины, вкрался новый звук. Низкий, прерывистый, натужный. Мотор. Не громкий гул лагерного катера, а что-то меньшее, хриплое, будто борющееся с волнами. Сердце Анны замерло, а потом забилось с такой силой, что больно отдало в висках. Они? Она прильнула к узкой щели между парусиной и сырой стеной. Серое, свинцовое утро. Волны, покрытые пеной, бились о черные камни бухты. И там, в полукилометре, едва различимый в пелене моросящего дождя и брызг, силуэт. Небольшое судно. Не военный корабль, не катер НКВД. Что-то приземистое, облезлое, с невысокой рубкой и трубой, из которой валил густой, черный дым. Оно шло не прямо к берегу, а как бы описывало дугу, медленно, осторожно приближаясь к укрытой скалами части бухты. На палубе мелькали фигуры в темных непромокаемых плащах и странных, широких соломенных шляпах. Японцы. Облегчение, смешанное с новой волной страха, захлестнуло Анну. По плану. Это должно было быть по плану Григория. Но вид чужих, враждебных лиц (война закончилась всего четыре года назад, память о японцах в Харбине была не самой доброй), незнакомый язык, безжалостное море – все это сжимало горло. Она вжалась в угол, как загнанный зверь. А если предадут? Сдадут пограничникам за награду? Убьют ради золота, что зашито в подметку? Выбросят за борт при первой же опасности? Мысли неслись вихрем. Руки дрожали. Звук мотора смолк, сменившись глухими ударами весел о уключины. Сквозь щель Анна увидела, как от судна отделилась маленькая, неуклюжая лодчонка с низкими бортами. В ней сидели двое. Они гребли сильно, молча, их силуэты четко вырисовывались на фоне волн. Лодка направлялась прямо к ее укрытию. Через несколько минут, которые показались вечностью, Анна услышала приглушенные шаги по мокрым камням, сдержанный мужской голос (не проводника!) и скрежет отодвигаемого тяжелого куска плавника, прикрывавшего вход. В проеме, залитом серым светом, стояли двое мужчин. Один – коренастый, с обветренным русским лицом, в промокшей телогрейке – мельком кивнул Анне. Второй… Второй был японец. Невысокий, плотного сложения, в темном непромокаемом плаще и такой же темной фуражке, защищавшей от дождя. Его лицо было широким, скуластым, с глубокими морщинами у глаз и вокруг твердо сжатого рта. Но больше всего Анну поразили его глаза. Не раскосые, как она почему-то ожидала, а обычные, темно-карие, очень внимательные и… усталые. Невероятно усталые. Они мгновенно оценили ее с головы до ног: грязная, изможденная, дрожащая от холода и страха женщина в рваной лагерной робе, с огромными, полными ужаса глазами. Японец не сказал ни слова. Он лишь слегка наклонил голову, очень коротко, почти незаметно. Поклон? Просто жест? Его русский спутник тронул Анну за локоть, не сильно, но настойчиво: – Пошли. Быстро. Не задерживай. Анна вскочила, ноги подкосились от долгого сидения и слабости. Она едва удержалась, схватившись за скользкую стену. Японец наблюдал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то – понимание? Миг сострадания? Он сделал шаг вперед, протянул руку, чтобы поддержать, но Анна инстинктивно отшатнулась, прижимая руки к животу. Страх перед прикосновением чужого мужчины, глубоко въевшийся после лагеря, пересилил все. Японец тут же опустил руку, не выражая ни досады, ни удивления. Его взгляд скользнул вниз, к ее рукам, защищающим живот, и задержался там на долю секунды. Что-то в его лице изменилось, смягчилось, стало… печальным. – Идем, – повторил русский, уже нетерпеливо. – Лодка ждет. Волна поднимается. Анна кивнула, стиснула зубы и выпрямилась. Она вышла из пещеры навстречу ледяному ветру и косому дождю. Холод обжег лицо, заставил слезиться глаза. Лодка покачивалась у самого берега, на мокрых черных камнях. Русский ловко прыгнул в нее, развернулся, протянул руку Анне. Она сделала шаг, нога скользнула по покрытой водорослями гальке. Она потеряла равновесие, вскрикнула от неожиданности и страха упасть, удариться животом. Сильная рука схватила ее под локоть с другой стороны, твердо, уверенно. Это был японец. Он не дал ей упасть, почти поднял и буквально поставил на ноги у борта лодки. Его рука была крепкой и… осторожной. – Суймасэн (Извините), – тихо сказал он, первый раз заговорив. Голос у него был низкий, хрипловатый, но спокойный. Анна ничего не поняла, но жест был ясен. Она кивнула, дрожа всем телом, и, оттолкнувшись от камня, неуклюже перевалилась через борт лодки. Она упала на мокрые доски днища, обняв себя руками. Русский уже сидел на веслах. Японец ловко оттолкнул лодку от берега длинным шестом, прыгнул следом и взялся за вторую пару весел. Гребки были сильными, ритмичными. Лодка зарылась носом в первую же волну, ледяные брызги окатили Анну с головы до ног. Она вжалась в корму, закрыв лицо руками, пытаясь укрыть живот. Каждая качка отзывалась тошнотой в горле. Страх перед морем, холодным и необъятным, смешивался со страхом перед людьми в лодке, перед судном, перед будущим. Капитан Кенджи Танака наблюдал с капитанского мостика «Сёи Мару» («Зеленого Тюленя»), как шлюпка, прыгая на волнах, приближалась к борту. Дождь стекал струйками по стеклам рубки, искажая вид, но он видел достаточно. Видел хрупкую фигуру женщины в рваной одежде цвета грязи, прижавшуюся ко дну шлюпки. Видел, как она чуть не упала на камнях, видел, как Суджимора, его старший матрос, подал ей руку, и как она отшатнулась, словно от огня. Видел, как Иван, тот русский контрабандист, который и организовал этот сумасшедший рейс, грубо подтолкнул ее к лодке. И видел, как Суджимора все же подхватил ее, когда она поскользнулась. Осторожно, – подумал тогда Танака. Осторожно, Суджимора-сан. «Сёи Мару» был старым, потрепанным сейнером. Ржавые борта, вечно дымящая, кашляющая машина, запах рыбы, соляра и пота, въевшийся в каждую доску. Не геройский корабль для спасения. Но он был его домом уже три года. Домом после того, как настоящий дом – маленький домик в пригороде Хиросимы, жена Мичико, дочурка Аяме – превратились в пепел и тень на стене в один августовский день 1945-го. Танака выжил чудом, потому что был в море. Выжил, чтобы нести это бремя. Бремя вины живого. Бремя пустоты. Он знал, кого везет. Знакомый русский контрабандист, Григорий, через Ивана передал: женщина. Беглянка. Из лагерей. За нее заплачено золотом. Риск огромный. Советские патрульные катера, мины еще со времен войны, шторма Охотского моря, японские власти, которые могут не понять… Но золото было нужно. «Сёи Мару» дышал на ладан, ремонт требовал денег. Да и команда – такие же потерянные души, как он сам, ветераны проигранной войны, – ждала оплаты. Риск был частью их жизни теперь. Но когда шлюпка подошла вплотную, и Танака увидел женщину лучше, его сердце сжалось не от страха за риск, а от чего-то другого. Она была так молода. И так… сломана. Глаза, синие, огромные в исхудавшем, грязном лице, горели лихорадочным блеском страха и отчаяния. Как у зверька в капкане. Он видел такие глаза в Хиросиме, в первые дни после… после. Глаза тех, кто выжил в аду и не понимал, как жить дальше. И еще… он заметил, как она инстинктивно прикрывала живот, когда Суджимора протянул руку. Беременна. Эта догадка ударила Танаку, как ножом. Беременна. Бегущая через ледяное море на утлом суденышке. Сумасшествие. Он отдал тихий приказ матросам на палубе. Легкий кивок головы. Готовьтесь принять. Осторожно. Он спустился по трапу из рубки, встал у леерного ограждения. Лодка швартовалась. Иван ловко зацепил крюком, поднялся на борт первым, озираясь. Суджимора помог женщине подняться по скользкому трапу, поставленному к низкому борту. Она ступила на палубу «Сёи Мару» неуверенно, пошатываясь, все так же сжимая себя руками. Ее глаза, дикие, испуганные, метнулись по сторонам, уловили фигуры матросов, замерли на лице Танаки. В них не было доверия. Только животный ужас и ожидание удара. Танака сделал шаг вперед. Он не улыбнулся. Улыбка здесь была бы кощунством. Он просто слегка наклонил голову в том же коротком, сдержанном поклоне, что и на берегу. Потом его взгляд снова опустился к ее рукам, прижатым к животу. Он встретил ее испуганный взгляд и очень медленно, очень осторожно поднял свою руку. Не для рукопожатия. Он указал указательным пальцем на ее живот, потом мягко сжал кулак, прижав его к своей груди – жест защиты, заботы. Затем поднес палец к губам: Тише. Тихо. Безопасно. Потом повторил жест у живота и кивнул, глядя ей прямо в глаза. Его собственные глаза говорили больше слов: Я знаю. Я понял. Я буду осторожен. Анна замерла. Она не поняла жестов до конца, но интонация, выражение его глаз – не враждебные, не алчные, а… усталые и печальные – что-то дрогнуло в ее ледяной броне страха. Слезы, которых она так стыдилась, навернулись на глаза. Она кивнула, сжав губы, пытаясь сдержать дрожь. – Капитан Танака, – тихо представился он, касаясь рукой козырька фуражки. Потом показал рукой в сторону рубки и кормы. – Анза… тудзукэтэ кудасай. (Следуй за мной, пожалуйста). Он не был уверен, что она поймет, но надеялся, что тон будет ясен. Он повернулся и пошел по мокрой палубе, не оглядываясь, но чувствуя, что она, после мгновения нерешительности, поплелась следом, ведомая Суджиморой. Танака привел ее не в общую вонючую кубриковую, а в крошечную кладовку рядом с машинным отделением. Там хранились старые сети, смола, тряпье. Было душно, жарко от работавшего за переборкой дизеля, пропахло мазутом и рыбой. Но здесь было сухо и относительно безопасно. Он снял со стопки старых мешков парусиновый брезент, смахнул с них угольную пыль. – Коко… ясуму кото га дэкиру (Здесь… можешь отдохнуть), – сказал он, указывая на мешки. Потом посмотрел на ее дрожащие руки, посиневшие губы. Он вышел, вернулся через минуту с грубой, но сухой шерстяной матросской робой и жестяной кружкой, из которой клубился пар. – Номэ (Пей), – протянул он кружку. Это был не чай, а просто горячая вода, но она пахла спасением. Анна жадно прильнула к кружке, обжигая губы, но не отрываясь. Танака положил робу рядом. – Кигаэру (Переоденься). Сухость. Это было главное. Он вышел, оставив ее одну, прикрыв за собой дверь, но не закрывая на щеколду. Он вернулся на мостик. Машина уже ревела, «Сёи Мару» разворачивался, набирая ход, уходя от опасного берега в серую ширь моря. Танака взял штурвал, почувствовал привычную вибрацию палубы под ногами. Он смотрел вперед, на линию горизонта, где серое небо сливалось с серой водой. В голове стоял образ: ее глаза, полные ужаса, и руки, защищающие живот. Образ Аяме, его дочери, которая имела несчастье родиться в войну. Горечь заполнила рот. Он резко плюнул за борт. Беременная. В этом аду. Бежит к чужому берегу. Он не знал ее истории, не знал имени того, кто отправил ее в этот путь, заплатив золотом. Но он знал цену потери. И цену бегства. «Сёи Мару» натужно ревел, пробиваясь сквозь нарастающую волну. Капитан Танака крепче сжал штурвал. Его работа была проста: доставить груз. Но этот «груз» был живой. Был двойной жизнью. И он, Кенджи Танака, потерявший все, вдруг почувствовал тяжелую ответственность. Не за золото. За эти две жизни, доверенные ему холодным Охотским морем. Он кивнул сам себе, отдавая приказ машине: полный вперед. Анна, оставшись одна в грохочущей, пропахшей мазутом кладовке, сбросила мокрую, смердящую лагерную робу. Холодные лохмотья пали на пол. Она быстро натянула грубую, колючую, но сухую и теплую матросскую робу. Она была ей велика, свисала мешком, но тепло было блаженством. Она выпила до дна горячую воду, и ее перестало трясти. Немного. Через щель в двери она видела кусочек палубы и бушующее за бортом море. Серое, злое, с белыми гребнями волн. Судно кренилось, подпрыгивало на волнах. Каждый удар отдавался в ее ослабленном теле, усиливая тошноту. Она прижалась спиной к теплой переборке машинного отделения, обхватив колени. Теперь, когда первый шок прошел, накатило другое чувство – острое, режущее. Она смотрела на удаляющийся берег. Не берег мечты, не Родина. А берег тюрьмы. Берег страдания. Перед глазами встали образы. Отец. Его умное, доброе лицо, борода, руки, лежавшие на крышке рояля. Его вера в справедливость, в Россию, в новый мир, победивший фашизм. Его арест ночью. Его последний взгляд на нее – полный ужаса и немого вопроса: «За что?» Потом – арест, этап. Товарные вагоны, вонь, унижения. Лагерь. Колючка, вышки, бесконечная мерзлота, унизительный осмотр в бане, трупы у бараков, Надя… милая, добрая Надя, замерзшая в карцере. Лицо Маркова – хищное, холодное, его сладковато-гнилостный запах одеколона. Яков. Его строгое лицо в первые дни, его неожиданная жестокость и такая же неожиданная минута слабости у постели больной, его камень с Амура… его поцелуи в темноте, смешанные с запахом дыма и отчаяния… его глаза в последние минуты – полные боли и обреченности. «Живи, Аня. Я... я почти покойник.» Горечь, горше полыни, поднялась к горлу. Эта земля… она сожрала ее семью. Сломала ее жизнь. Убила Надю. И теперь убивала Якова. Она не чувствовала ностальгии, только жгучую обиду, разочарование, гнев. Родина? Нет. Тюрьма. Лагерь без колючки, но с теми же надзирателями. Мысль была крамольной, страшной, но правдивой. Она вырвалась. Она была свободна от этого берега. Но цена… Анна прижала ладонь к животу. «Ты не увидишь этого берега, малыш, – прошептала она сквозь подступившие слезы. – Я не дам. Ты родишься под другим небом. Даже если оно будет чужим.» Она достала из складок новой робы краешек серого платка. Он был мокрым, грязным, но это был ее платок. Последняя вещь, связанная с Яковом. Она прижала его к лицу, вдыхая запах сырости и моря, пытаясь найти в нем запах его рук, его дома. Яша… прости меня. За то, что сбежала. За то, что оставила тебя одного. За то, что живу. Судно резко качнулось, волна хлестнула в борт, брызги долетели до щели в двери. Анна вздрогнула, прижала платок к животу. Она смотрела на исчезающую в дождевой пелене полоску берега – темную, неприветливую, как сама ее судьба здесь. Прощай, Россия. Прощай навсегда. Облегчение от этого «прощай» было горьким, как желчь. Но оно было. Она оторвала взгляд от берега, устремила его вперед, в серую мглу моря, в неизвестность. Живи. Просто живи. Для ребенка. Для него. Ради цены, которую он заплатил. Яков Тишина в доме была гулкой, физически ощутимой. Она давила на уши, на виски, заполняла пространство, оставшееся после Анны. Яков стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Он только что вернулся с берега, с фарса очередных «поисков». Его лицо все еще горело от сыгранной ярости, голос был хриплым от крика. В ушах стоял гул голосов конвоиров, визг «свидетеля», ледяные, полные ненависти слова Маркова: «Дешевый балаган... Найдем виновных...» Он знал, что Марков не отступит. Охота на него, Якова, началась. Его судьба была предрешена: трибунал, расстрельный подвал или, в лучшем случае, этап в еще более страшный ад. Все кончено. Но хуже всего была эта тишина. Эта абсолютная пустота. Он огляделся. Стол, за которым она сидела, перебирая бумаги. Стул, на котором она читала в те редкие минуты, когда была не занята. Печь, у которой они грелись в страшные морозы. Постель за занавеской… Он отвернулся, чувствуя, как что-то горячее и тяжелое подкатывает к горлу. Ее запах – слабый, едва уловимый, смесь дешевого мыла и чего-то своего, женского – еще витал в воздухе, но он таял с каждой минутой, вытесняемый запахом одиночества и пыли. Каждый предмет кричал о ее отсутствии. О его провале. Как начальника. Как мужчины. Он не смог защитить ее здесь. Единственное спасение – вытолкнуть в ледяную бездну, на утлом суденышке, в руки чужих людей. Добралась ли? Мысль сверлила мозг. Не предал ли Григорий? Не перехватили ли пограничники? Не разбилось ли суденышко о скалы? Образ Анны, тонущей в холодной воде, в темноте, одна, с их ребенком внутри… Он застонал, схватившись за голову. Нет. Он не мог думать об этом. Он должен был верить, что план сработал. Что она жива. Что она доплывет. Но вера требовала сил. А сил не было. Только пустота. Глубокая, ледяная, как вечная мерзлота под лагерем. Пустота и чувство полной, окончательной ненужности. Он выполнил свое предназначение – спас ее. Теперь он был отработанным шлаком системы. Ожидающим утилизации. Мысль была четкой, холодной: Конец. Все кончено. Она ушла. Я остался. Доживать. Эта пустота была невыносима. Она заполняла все, не оставляя места даже для страха перед Марковым, перед завтрашним днем. Она была как черная дыра, засасывающая все мысли, все чувства, оставляя только ледяное онемение души. Он не мог оставаться с ней наедине. Ему нужно было что-то. Оглушить себя. Стереть это сознание. Утопить боль, страх, вину, образ ее глаз в последнюю минуту. Он шагнул к закопченной печке, к грубо сколоченному шкафчику, где хранились скудные припасы. Руки, привыкшие к точным движениям, дрожали. Он нащупал не бутылку, а тяжелую, литровую бутыль из темного стекла. Самогон. Деревенский «первач», неочищенный, пахнущий сивушными маслами, готовый сжечь горло и мозги. Ему прислали ее в качестве «благодарности» за закрытие глаз на какую-то мелкую провинность. Он тогда брезгливо отставил ее в сторону. Теперь она была спасением. Он не стал искать стакан. Зачем? Штольман сорвал грубую тряпичную пробку, вдохнул едкий, тошнотворный запах. Оглушить. Стереть. Утопить. Он поднес горлышко к губам и опрокинул бутыль. Жидкость – маслянистая, обжигающая – хлынула в рот, в горло. Яков давился, кашлял, слезы выступили на глазах, но он глотал. Большими, жадными глотками. Горело в горле, в пищеводе, разливалось пожаром в желудке. Он оторвался от бутыли, судорожно глотая воздух. Голова сразу закружилась. Хорошо. Отлично. Еще. Он снова прильнул к горлышку. Глоток. Еще. Еще. Яков пил не для опьянения, не для удовольствия. Он пил, как топором рубил по собственному сознанию. Чтобы отрубить эту боль. Этот страх. Эти мысли об Анне в холодном море. Чтобы превратить пустоту в черный, бездонный провал небытия. Оглушить. Стереть. Утопить. Бутыль опустела наполовину, когда первый удар настиг его. Это была не просто головная боль от плохого алкоголя. Острый, сокрушительный, как удар обухом по затылку. БАМ! Яков ахнул, выпустив бутыль из рук. Стекло со звоном разбилось о пол, остатки самогона брызнули, смешиваясь с грязью. Но он не обратил на это внимания. Боль была невероятной. Казалось, череп треснул пополам. Она сосредоточилась в затылке, висках, давила на глазные яблоки изнутри, грозя выбить их наружу. Он застонал, схватившись руками за голову, как будто мог удержать ее от разрыва. Мир вокруг поплыл. Комната закачалась, стены накренились под невозможным углом. Он попытался встать, опереться о стол, но тело не слушалось. Он сделал шаг и почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он грохнулся на колени, потом тяжело рухнул на бок, в ту самую лужу из самогона и осколков. Холодная липкость обволакивала щеку. Запах стоял невыносимый. Но он почти не чувствовал его. Потому что мир превратился в калейдоскоп. Картинки прыгали, расплывались, двоились. Он видел Анну, но дважды. Видел Маркова, его усмехающееся лицо, размноженное в кошмарной пляске. Видел черную воду Амура, поглощающую родителей… и сестру… Янку… ее руку с хлебом… «Мама! Папа!» – крикнул он или просто подумал? Он не знал. Звуки доносились как сквозь толщу воды: гул собственного дыхания, удары сердца – гулких, неровных – и какой-то отдаленный вой. То ли ветра за окном, то ли пурги в его голове. Слабость. Ватная, всепоглощающая слабость охватила его. Паника, острая и слепая, метнулась в нем, но даже она была приглушена, как будто его мозг тонул в сиропе. Что со мной? Конец? Он лежал на холодном, грязном полу, не в силах пошевелиться. Голова раскалывалась, мир плыл и двоился. Сквозь нарастающий шум в ушах, сквозь боль и страх, пробилась последняя ясная мысль, обжигающая, как тот самогон: Аня… доплыла ли?.. Море… холодное… Потом тьма. Густая, беззвездная, как воды Охотского моря под «Сёи Мару», накрыла его с головой. Сознание погасло. Остались только боль, холод пола и далекий, затухающий рев машины в его ушах, сливающийся с воем пурги за окном. Начальник лагеря Яков Штольман лежал на пороге своей скорой болезни и немощи, в то время как его последняя надежда – Анна и их нерожденный ребенок – уходила все дальше в серую мглу, навстречу чужому, незнакомому солнцу.