Путь по тонкому льду

Холод. Он был не просто ощущением; он был живой, впивающейся в кости сущностью, заполнявшей ее мир до краев. Анна шла, вернее, ее ноги механически переставлялись в промокших, насквозь пропахших болотной жижей и потом валенках. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках, странной тяжестью внизу живота – там, где под тонким, уже не скрывающим ничего свитерком и рваной телогрейкой пульсировала новая жизнь. Холмик. Твердый, неумолимый, как камень Якова, но теплый. Ее камень. Ее проклятие и спасение. Темнота тайги была не абсолютной. Сквозь рваные облака, гонимые норд-остом – тем самым «костоломом», о котором с ужасом говорили зэчки, – пробивался бледный свет ущербной луны. Он выхватывал из мрака корявые стволы лиственниц, покрытые лишайником, как струпьями, призрачные силуэты кедрового стланика, согнувшегося под тяжестью мокрого снега. Воздух звенел от мороза, но под ногами хлюпало – оттепель днем превратила землю в адскую трясину, а ночной мороз лишь сковал верхний слой коркой льда, предательски ломкой. Анна споткнулась о скользкий корень, едва не упала. Сильная рука в грубой рукавице резко впилась ей в локоть, подхватила, почти выдернула из объятий земли. – Шаг в ногу! – прозвучал над самым ухом шепот, резкий и безжалостный, как удар плети. Григорий. Его лицо в полутьме было неразличимо, лишь блестели глаза – узкие, оценивающие, как у таежного зверя. – Не отставай. Шум – смерть. Поняла, барчуха? Он не ждал ответа. Толкнул ее вперед, в спину идущему впереди Егору – парню лет двадцати, угловатому, с лицом, застывшим в вечном недовольстве. Анна кивнула, хотя он уже не видел, стиснула зубы, чтобы они не стучали. Страх. Он был гуще мрака, острее холода. Он притаился в каждом шорохе – в треске ветки под ногой Степана, пожилого проводника, шедшего первым, в далеком уханье филина, в шелесте чего-то мелкого в кустах справа. Не волк ли? Или того хуже – лагерные ищейки? Конвой с овчарками? Марков… Его лицо, бледное, с ледяными глазами и тонкими губами, сложенными в усмешку, встало перед ней с пугающей четкостью. «Ты будешь моей…» Она судорожно сглотнула ком в горле, рука инстинктивно потянулась к поясу, к грубому шву на изнанке телогрейки. Там, под пальцами, прощупывался твердый уголок. Письмо. Плотно запечатанный воском конверт. Адрес в Сиднее. «Скажи… что я жив. Что прошу… спасти тебя и дитя. Что… простите. Меня не ждите.» Голос Якова, сорвавшийся на шепоте, прозвучал в памяти так ясно, будто он шел рядом. «Живи, Аня. Просто живи.» Она вцепилась в этот твердый уголок, как в якорь. Живи. Ради него. Ради этого теплого холмика под рукой, который вдруг слабо шевельнулся, будто отозвался на ее страх. Не бойся, – подумала она, не зная, кому адресованы слова – себе или ребенку. Не здесь. Не сейчас. Они шли уже несколько часов, с тех пор как Егор выдернул ее из кустов у реки после отчаянного крика подставного «свидетеля». Бег был лихорадочным, почти безоглядным, по мокрому снегу, через бурелом, по скользким склонам оврагов. Сейчас темп был медленнее, но не менее изматывающим – осторожным, крадущимся. Степан, «Тихий», шел впереди, его сгорбленная фигура почти сливалась с тенями. Он не оглядывался, лишь иногда поднимал руку – сигнал остановиться. Тогда все замирали, вжимаясь в стволы деревьев, затаивая дыхание. Анна ловила звуки – далекий гул мотора? Лай собак? Но слышала лишь вой ветра в вершинах кедров да собственное бешеное сердцебиение. Степан махал рукой – вперед. Он знал тропы, невидимые глазу, обходил открытые места, глухие распадки, где звук разносился далеко, и волчьи тропы – Григорий брезгливо буркнул, что с голодным волком связываться сейчас смерти подобно. Ноги Анны горели и немели одновременно. Валенки, промокшие насквозь еще у реки, натирали, на подъеме правой ноги уже чувствовалась жгучая ссадина. Дышать было тяжело – холодный воздух обжигал легкие, а живот, казалось, подпирал диафрагму, не давая вдохнуть полной грудью. Тошнота подкатывала волнами, сжимая горло кислым комом. Она пыталась дышать ртом, мелко и часто, как ее учила когда-то мать при морской болезни. Но мать была в далеком, теплом Харбине, а здесь был ад советского Севера, и тошнило ее не от качки, а от страха, холода, истощения и этой новой, пугающей жизни внутри. – Стой, – снова прошипел Григорий. Степан исчез в темноте. Минуту тянулось невыносимое ожидание. Анна прислонилась к шершавой коре лиственницы, закрыв глаза. В висках стучало. Ребенок снова шевельнулся, сильнее, будто протестуя. Тише, – мысленно умоляла она. Тише, солнышко. Где-то рядом хрустнул снег. Анна вздрогнула, вжалась в дерево. Из темноты материализовалась фигура Степана. Он молча кивнул Григорью, махнул рукой в сторону глубокого распадка, заваленного буреломом и припорошенного свежим снегом. – Тут. На пять минут, – бросил Григорий, уже пробираясь за Степаном к укрытию меж двух огромных поваленных стволов, покрытых толстым слоем снега, как саваном. Образовалась небольшая пещера, защищенная от ветра. Анна с трудом пролезла вслед за Егором. Ее сразу охватила относительная тишина. Вой ветра стал приглушенным. Но холод никуда не делся, он висел в воздухе мертвым грузом. Григорий скинул с плеча потрепанный брезентовый мешок, порылся в нем. Анна, съежившись, пыталась согреть окоченевшие пальцы дыханием. Она видела, как пар от ее дыхания тут же замерзал в воздухе инеем. Григорий вытащил что-то, завернутое в грубую тряпицу. Развернул. Два крутых, белесых в полумраке яйца и темный, жирный брусок сала, размером с кулак. – Ешь, – он сунул это Анне в руки. Яйца были холодные, твердые. Сальник заиндевел по краям. – Силы нужны. Замерзнешь – умрешь. Ребенку тоже. Тон был ровный, деловой, без сочувствия, но и без особой грубости. Констатация факта. Анна смотрела на эту еду, на эту неслыханную в лагере роскошь. Яйца! Последний раз она ела их… когда? В Ленинграде? До ареста? Слюна предательски хлынула в рот, смешиваясь с подкатывающей тошнотой. Ее желудок, сжатый в комок от страха и холода, судорожно сжался. Она боялась, что ее вырвет тут же, на глазах у этих людей. – Не могу… – прошептала она, с трудом разжимая закоченевшие челюсти. – Можешь, – отрезал Григорий, не глядя на нее. Он достал из мешка плоскую флягу, отпил, крякнул. Запах спирта резко ударил в нос. – Сожрешь. Или тащить тебя будем. Не нанялись нянькиться. Ты груз. Ценный. Дорого заплачено. Живым нужен. Егор, сидевший напротив, усмехнулся, коротко и зло. Анна почувствовала жар стыда на щеках. Груз. Вещь. Но он был прав. Яков заплатил. Золотом. Риском своей жизни. «Любой ценой». Она взглянула на яйца, потом на сало. Внутри все сжалось, но мысль о письме, о теплом холмике, о его словах «Живи» пересилила отвращение. Она с трудом очистила замёрзшее твердое яйцо о кору дерева, откусила. Белок был резиновым, желток – сухим, безвкусным. Она заставила себя жевать, глотать. Потом отломила крошечный кусочек порезанного, но слипшегося сала. Оно было соленым, жирным, противным. Но тепло медленно, мучительно медленно начало разливаться по телу. Надежда. Тусклая, как свет луны сквозь облака, но живая. Она съела первое яйцо, от второго откусила половину, осторожно спрятав остаток и сало в карман телогрейки. Рука снова потянулась к шву, нащупала уголок конверта. Они должны знать. Яков… должен знать, что мы пытались… – Пошли, – Григорий встал, не глядя, съела ли она. Время кончилось. – Тихо. Впереди опять река. Река. Слово прозвучало как приговор. Они снова двинулись в путь. Тайга постепенно редела, деревья становились ниже, корявее. Воздух стал еще холоднее, влажным, с едва уловимым запахом йода и гниющих водорослей. Сквозь стволы мелькнула полоса более светлой темноты – открытое пространство. Степан остановился, поднял руку. Подошли. Перед ними расстилалась река. Широкая, мрачная в лунном свете. Но не свободная, не живая. Скованная льдом. Однако это был не крепкий, зимний панцирь. Весенний лед. Темный, ноздреватый, покрытый в некоторых местах лужами талой воды и свежим снегом, припорошившим его предательской белизной. Местами он прогибался под тяжестью нанесенного ветром мусора. Слышался треск, бульканье – где-то подо льдом текла вода, подтачивая его снизу. От берега тянулись черные, зияющие забереги – полосы открытой воды. – Тонко, – пробормотал Степан, впервые за весь путь выдав больше одного слова. Он вытащил из-за пазухи длинную, заостренную палку – пешню. Подошел к самому краю, осторожно простукал лед перед собой. Звук был глухой, предательски пустотелый. Тук. Тук. Ш-ш-шурх… Лед оседал под ударами. – Перейти надо, – сказал Григорий, глядя на туманную полосу противоположного берега. – Короче путь. На той стороне до бухты ближе. – Он посмотрел на Анну, его взгляд был тяжелым и безжалостным. – Шаг в шаг. За мной. Степан вперед. Егор, ты сзади нее. Ни звука. Лед – предатель. Шаг влево, шаг вправо – прыжок в вечность. Поняла, барчуха? Анна кивнула, глядя на эту хлипкую, бурую равнину смерти. Сердце ушло в пятки. Холмик на животе вдруг показался огромной тяжестью, смещающей центр тяжести, делающей каждый шаг шагом пьяного. Как она пойдет? Как удержится? Страх сковывал сильнее мороза. Степан первым ступил на лед. Он шел медленно, осторожно, прощупывая каждый шаг пешней перед собой. Лед скрипел, поскрипывал, но держал. Григорий пошел следом, его шаги были увереннее, но не менее осторожными. Анна сделала глубокий вдох, вцепилась взглядом в спину Григория. Егор толкнул ее в спину. – Шагай! Она ступила. Лед под ногой слегка прогнулся, заскрипел. Ее сердце замерло. Но держал. Она сделала второй шаг. Третий. Холмик мешал, заставляя слегка отклоняться назад. Она шла, как по канату над пропастью, сосредоточив все свое существо на спине впереди идущего человека. На его шагах. На звуках льда. Скрип… Скрип… Тук… Пешня Степана. Буль… Где-то справа. Треск… Далекий, но от этого не менее страшный. Ветер нырял под полы телогрейки, леденеющими пальцами щупал кожу на шее. Промокшие валенки жгли ноги холодом. Она шла, и весь мир сузился до этого хрупкого моста над черной, ледяной бездной. Они были уже на середине, когда Степан резко замер. Он простучал пешней впереди себя, затем левее, правее. Звук был явно разный – глухой, ненадежный. – Обходить, – бросил он через плечо. – Тут промоина. Невидимая. Григорий кивнул, стал осторожно смещаться вправо, туда, где Степан показал пешней на более надежный, на его слух, лед. Анна, не отрывая глаз от его спины, пошла следом. Егор шел за ней почти вплотную. Она сделала шаг влево, следуя за Григорием, ступила на участок, припорошенный свежим снегом. И провалилась. Не сразу. Сначала лед под ногой жалобно заскрипел, потом резко осел с жутким, гулким хрустом, как будто ломались кости. Анна вскрикнула – коротко, отчаянно, не в силах сдержать животный ужас. Ледяная вода, черная как смоль, хлынула в валенок, обожгла ногу до колена ледяной иглой. Она поскользнулась, упала вперед, ударившись коленом о край пролома. Боль пронзила, смешавшись с леденящим ужасом. – Молчать, чертова дура! – Григорий обернулся как ужаленный. Его лицо, искаженное не страхом за нее, а яростью из-за риска, из-за шума, было страшным в лунном свете. – Шакалов нагонишь! Движься! Вставай! Он не протянул руку. Он стоял в двух шагах, его глаза метали молнии ненависти. Анна, захлебываясь от холода и унижения, попыталась встать. Промокшая нога не слушалась, валенок вяз в жиже подо льдом. Она оперлась рукой о край пролома – лед снова хрустнул, осыпался. Она вскрикнула снова, уже от боли – острый осколок льда вонзился в ладонь. – Вставай, сука! – зашипел Егор сзади. И тут его руки, сильные и грубые, как клещи, впились ей под мышки. Он дернул ее вверх, с нечеловеческой силой, почти вышвырнул из промоины на лед. Она упала на колени, хлюпая, дрожа всем телом. Ледяная вода заливала правый валенок и штанину до колена. Боль в ладони и колене пульсировала. Холмик сжался, потом резко толкнул изнутри, как будто ребенок в ужасе вжался в стенку матки. Не здесь... Не сейчас... – заклинание пронеслось в голове. Слезы, горячие и беспомощные, застилали глаза. – Держи! – Степан бросил ей под ноги толстую, кривую ветку. – Опереться! Быстро! Никакого сочувствия. Только действия. Только минимизация ущерба для операции. Анна схватилась за ветку дрожащей, окровавленной рукой. Опираясь на нее и на руку Егора, который теперь держал ее за локоть мертвой хваткой, она поднялась. Правая нога была не своей, куском льда. Она хромала. Григорий уже шел дальше, не оглядываясь. Егор толкнул ее вперед. – Шагай, королева. Не замерзла еще. Они доползли до берега. Анна едва чувствовала правую ногу. Одежда на ней смерзлась ледяным панцирем. Она готова была рухнуть на землю и не вставать. Но Григорий не останавливался. Они шли еще с полчаса по редколесью, потом начался подъем по каменистому склону. Ветер усилился, теперь он ревел, рвал одежду, нес с моря колючую, соленую изморось. Анна шла, как автомат, превозмогая боль, холод, тошноту, животный ужас. Рука постоянно тянулась к письму – единственному твердому, реальному в этом кошмаре. Яков… Прости… И вдруг лес кончился. Они вышли на берег. Не на песчаный пляж, не на уютную бухту из мечты. Перед ними открылась мрачная, негостеприимная панорама Охотского моря. Бескрайняя, свинцовая гладь, вздыбленная невысокими, но злыми волнами, покрытая плавающими льдинами – шугой. Они сталкивались с глухим стуком, крошились, исчезая в серой пене. Туман, низкий и рваный, полз по воде, цепляясь за черные, обрывистые скалы, нависавшие по обе стороны. Ветер выл, как голодный зверь, рвал волосы, хлестал по лицу ледяной крупой. Воздух был пропитан солью, холодом и безысходностью. Григорий подвел Анну к основанию особенно мрачной скалы, напоминавшей спину гигантского каменного кита. У самого ее подножия, почти незаметная с расстояния, зияла узкая щель – вход в небольшую пещерку или глубокий грот, укрытый от прямого ветра, но не от пронизывающей сырости и рева стихии. – Тут, – Григорий указал на щель. – Сиди. Тихо. Как мышь. Жди. День, может два. Не высовывайся. Никакого огня. Никакого шума. Шум – смерть. Поняла? Он сбросил с плеча свой мешок, вытащил из него сверток. Развернул. Внутри была овчинная шкура – жесткая, с остатками жира, но теплая. Потом он вытащил небольшой холщовый мешочек. – Сухари. Вобла. – Он сунул его Анне. Потом достал ту самую флягу. – Спирт. Не пить. Растираться. Особенно ноги. Чтобы не отвалились. И живот. Его взгляд скользнул по ее фигуре, задержавшись на скрытом телогрейкой холмике. В его глазах не было ни жалости, ни осуждения – только холодный расчет. Ценный груз должен дойти в сохранности. – Не помри до лодки, – бросил он напоследок. – Деньги наши – работа наша. Помни: увидишь судно – не кричи, не махай. Сиди тихо. За тобой придут. Если придут. Он повернулся. Степан уже исчез в темноте, как призрак. Егор бросил на Анну последний, нечитаемый взгляд и последовал за Григорием. Через минуту их фигуры растворились в хаосе скал и тумана, как будто их и не было. Анна осталась совершенно одна. Шум ветра и прибоя оглушал. Холод пробирал до костей даже в относительно защищенной щели. Она съежилась, прижавшись спиной к мокрому, холодному камню, натянула на себя жесткую, пахнувшей звериной жизнью и дымом шкуру. Тепло, медленное, животное, начало разливаться от нее по спине. Она открыла мешочек. Несколько сухарей, черных, как уголь, и пара сушеных, жестких рыб. Роскошь. Но есть она не могла. Тошнота вернулась. Она достала флягу, дрожащими руками открутила пробку. Резкий запах спирта ударил в нос. Она налила немного на ладонь (кровь из ранки уже подсохла) и стала растирать онемевшую правую ногу, выше промокшего валенка. Жжение разгоняло кровь, принося мучительное облегчение. Потом осторожно залезая под одежду, растерла живот, где теплый холмик снова слабо шевельнулся, будто почувствовал ее долгожданную заботу. Потом она достала письмо. Конверт из плотной, серой бумаги. Углы уже потерлись. Восковая печать – темно-красная, как застывшая кровь. Она провела пальцем по неровным буквам адреса: «Australia, Darwin... Mr. & Mrs. Stolman...». Платон и Елизавета Штольман. Родители Якова. Люди из прошлого, из другой жизни. Которые искали сына… а он стал начальником лагеря. Которые, возможно, уже умерли. Которые должны спасти ее и ребенка Якова. Нелепость и грандиозность этого плана сдавили горло. Она прижала письмо к губам, потом к животу, к тому месту, где шевелился ребенок. – Держись… – прошептала она в вой ветра, в грохот прибоя. Голос был хриплым, чужим. – Держись, солнышко… Держись, Яков… – Глаза наполнились слезами, но она сжала веки, не давая им скатиться. Надежда была крошечным, дрожащим огоньком в огромной, враждебной темноте. Огоньком, который нужно было защитить от ледяного ветра, от страха, от бесконечного, серого, ревущего моря. От неизвестности. «День, может два… Если придут…» Она закуталась глубже в шкуру, прижала письмо и руки к животу, пытаясь согреть новую жизнь внутри себя. И стала ждать. Вглядываясь в серую мглу, где море сливалось с небом, где каждая льдина могла быть шлюпкой, а каждый крик чайки – сигналом погони. Путь по тонкому льду был пройден. Теперь начинался путь по тонкой нити надежды над бездной отчаяния. Держись... Хоть ты... держись...