Страна восходящего солнца

Соленый ветер с Охотского моря впивался в лицо Анны, как тысячи иголок. Она стояла на шатком деревянном причале маленького, затерянного в тумане рыбацкого порта на Хоккайдо. Где-то здесь, на севере Японии, закончился ее первый, самый страшный этап бегства. Рядом молча стоял русский проводник, его лицо, изборожденное морщинами и непогодой, было напряжено. Он непрестанно озирался, его глаза, привыкшие сканировать горизонт на предмет опасности, метались между темными силуэтами рыбацких сейнеров и узкими улочками, уходящими вглубь острова. В воздухе висела смесь запахов: рыбы, водорослей, дыма и чего-то незнакомого, пряного. «Тихо, девка, – прошептал проводник, не глядя на нее. – Сейчас придут. Держись. Улыбайся, если сможешь. Они добрые, но пугливые. Как лесные звери.» Анна кивнула, нащупывая под телогрейкой маленький конверт – единственное, что она взяла из дома Якова, кроме его слов и страха. «Мы живы, Яша. Мы добрались до земли. Не знаю, чьей, но не нашей. Не той…» – мысленно послала она, не веря, что он может услышать, но отчаянно нуждаясь в этом ритуале. Ребенок внутри нее шевельнулся, будто отозвался на ее тревогу и надежду одновременно. Из тумана материализовались две фигуры. Мужчина, невысокий, крепко сбитый, в темной рабочей одежде и резиновых сапогах. Его лицо было скуластым, глаза узкими, внимательными, опасливыми. Рядом шла женщина, чуть ниже его, в простом, но чистеньком кимоно темно-синего цвета, поверх которого был наброшен теплый платок. Ее волосы были гладко зачесаны назад, лицо казалось удивительно спокойным, почти бесстрастным, но в глубине темных глаз светилась настороженная доброта. За женщиной, прячась в складках ее кимоно, робко выглядывала девочка лет двенадцати-тринадцати с огромными, как у матери, любопытными глазами и двумя тугими косичками. Провожатый сделал шаг вперед, негромко что-то сказал по-японски. Мужчина (Аримото-сан, как позже узнает Анна) ответил коротким кивком. Его взгляд скользнул по Анне, оценивающе, но без враждебности. Он увидел изможденное лицо, слишком большие глаза, полные страха и усталости, дрожь в руках, спрятанных в рукава, и явную выпуклость под грубой тканью телогрейки. Женщина (О-сан) поднесла ладони к лицу, сделала почти незаметный поклон. Ее губы тронула тень сочувствия и тревоги. «Анна, – прошептала она, произнеся имя непривычно, но мягко. – Добро… пожаловать.» Слова давались ей с трудом, но неплохое знание русского было очевидным. Девочка (Ханако) выглянула смелее, улыбнулась Анне застенчивой, лучистой улыбкой. Провожатый толкнул Анну легонько в спину. «Иди. Тебе тут. Недолго, может неделю. Пока судно подходящее не пойдет. Помни, что говорил.» Его голос был резким, но Анна уловила в нем нотку… облегчения? Он выполнил свою часть договора. Теперь она – большая проблема этих тихих людей в тумане. Аримото-сан жестом показал следовать за ними. Они двинулись вверх по узкой улочке, вымощенной неровным камнем. Домики были маленькие, деревянные, с островерхими крышами, припорошенными инеем. Окна светились тусклым, желтым светом, обещая тепло. Анна шла, спотыкаясь от слабости и непривычной твердости земли под ногами после долгого плавания. Воздух здесь был другим – влажным, холодным, но без ледяной колючести лагерного норд-оста. И без запаха страха и смерти. Дом Аримото был в конце улицы, чуть больше других, с крошечным садиком, где сейчас, в апреле, буйно зеленели какие-то низкие кустики. О-сан отодвинула раздвижную дверь, сделанную из дерева и бумаги – сёдзи. Анну обдало волной тепла и незнакомых, но удивительно приятных запахов: древесины, чего-то легкого, цветочного (ладан? трава?), и еды – риса, рыбы, сои. Она замерла на пороге, как вкопанная. Чистота. Тепло. Тишина. Ни криков конвоиров, ни стонов, ни вони барака, ни вездесущего страха, ни проклятого, холодного моря. Это было так нереально, что у нее закружилась голова. Она инстинктивно схватилась за косяк. «Пожалуйста, – мягко сказала О-сан, указывая внутрь. – Войди. Сними… ботинки, их нужно просушить.» Анна посмотрела на свои стоптанные, грязные лагерные ботинки, на безупречно чистые соломенные татами на полу. Стыд охватил ее, жгучий и острый. Она была грязным пятном в этом святилище чистоты и покоя. Она поспешно, дрожащими руками, стала стаскивать обувь. Носки были дырявые, ноги – в цыпках и ссадинах. Ханако молча подала ей мягкие, теплые тапочки – суриппа. Анна судорожно прошептала «Спасибо», надевая их. Тепло от татами и тапочек потекло в ее ледяные ступни, заставляя вздрогнуть. Ее провели в главную комнату. Здесь было просто, но не бедно. Низкий столик, подушки для сидения дзабутон, в углу – небольшой семейный алтарь с фотографиями предков и скромными подношениями. На стене висел свиток с нежным рисунком цветущей ветки. Тепло шло от встроенной в пол печи – ирори, над которой висел черный котелок. О-сан жестом пригласила Анну сесть на подушку. Анна опустилась, ощущая каждую косточку в своем истощенном теле. Она сидела, сгорбившись, боясь пошевелиться, боясь дышать громко, боялась своим видом осквернить эту чистоту. Аримото-сан что-то тихо сказал жене и вышел, вероятно, во двор. Ханако уселась напротив Анны, не сводя с нее любопытных глаз. О-сан исчезла за перегородкой и вернулась с небольшим деревянным подносом. На нем стояла простая глиняная чашка с паром. Она поставила поднос перед Анной. «Чай, – сказала О-сан. – Зеленый. Хорошо… согреться.» Анна взяла чашку дрожащими руками. Тепло обожгло пальцы. Она поднесла ее к лицу. Аромат был тонкий, травянистый, совершенно непохожий на грубый лагерный чай или вонючий бурду. Она сделала маленький глоток. Горячая жидкость слегка щипала язык, но вслед за жжением разлился нежный, чуть вяжущий вкус. Он был… живым. Она зажмурилась, чувствуя, как тепло разливается по желудку, согревая изнутри. Еще глоток. И еще. Этот чай и рисовый отвар в лодке были первыми проявлениями человеческого тепла, принятыми внутрь, за долгие, долгие месяцы. Слезы подступили к глазам, но она сжала веки, не давая им пролиться. Плакать здесь, в чужом чистом доме, казалось непростительной слабостью. «Яша, я пью чай. Настоящий. Горячий. Он вкусный…» – мысленно поделилась она, и это было похоже на молитву. О-сан наблюдала за ней, ее лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось понимание. Она не задавала вопросов. Не спрашивала, откуда эта измученная, беременная гайдзин (иностранец) в лохмотьях, с глазами затравленного зверя. Она просто дала чай. Дала убежище. Анна чувствовала себя одновременно бесконечно благодарной и невероятно виноватой за свое вторжение, за свою грязь, за свою историю, которая, как чумная тень, могла навлечь беду на этих тихих, пугливых людей. «Анна-сан, – мягко произнесла О-сан, нарушая тишину. – Ты… устала. Нужно… помыться. Чистота – важна.» Слова «помыться» и «чистота» прозвучали для Анны как удар. Она вспомнила лагерную баню – ледяную, унизительную, с орущими женщинами и ножницами, готовыми отнять последнюю связь с прошлым. Она инстинктивно потянулась к косе, спрятанной под платком. Она была грязной, как все в лагере. Мысль, что ее могут увидеть здесь такой, вызвала новый приступ стыда и паники. «Я… я грязная, – прошептала она, опуская глаза. – Там… там могут быть вши…» О-сан кивнула, как будто ожидала этого. «Не страшно. Мы поможем. Я приготовила средство. Потом баня… офуро… готова. Ханако покажет.» Девочка вскочила, сияя от важности поручения. Она взяла Анну за руку – легкое, доверчивое прикосновение. Анна вздрогнула, но не отдернула руку. Ее повели по узкому коридору в маленькую пристройку. Здесь пахло деревом и паром. В центре стояла глубокая деревянная кадка, наполненная почти до краев чистейшей, дымящейся водой. Рядом лежали деревянные табуретки, ковшики, куски мыла и жесткие мочалки. Все было просто, но кристально чисто. Ханако стала что-то быстро объяснять, показывая на полочки с полотенцами, на ковшики. Анна понимала только жесты: снять одежду, сесть на табурет, облиться водой из ковшика, намылиться, смыть пену, и только потом – погрузиться в чистую воду кадки. Ритуал очищения перед омовением. Анна стояла, ошеломленная. Горячая вода. Столько чистой, горячей воды. Просто чтобы помыться. Не стоя в очереди, не под крики, не на ледяном сквозняке. Это казалось непозволительной роскошью. Роскошью, от которой перехватывало дыхание. «Я… я сама, – тихо сказала она Ханако. – Спасибо.» Девочка кивнула, улыбнулась еще раз и выскользнула за дверь, оставив Анну одну. Тишину нарушал только тихий плеск воды в кадке. Анна дрожащими руками начала снимать лагерные лохмотья. Робу, которую ей дали моряки, она вернула еще перед окончанием рейса. Каждый слой был слоем грязи, страха, унижения. Грубая телогрейка, рваная фуфайка, пропитанные потом и грязью портянки, дырявое белье. Она сбрасывала их на пол, чувствуя, как вместе с ними спадает какая-то невидимая тяжесть, но обнажается другая – стыд и жгучая незащищенность. Она стояла перед огромным зеркалом в углу (редкость!) – костлявая, бледная, с небольшим животом, с выступающими ребрами и ключицами, с синяками и ссадинами на руках и ногах, с впалыми глазами в темных кругах. Заключенная 381. ЧСИР. «Барчуха». «Приживалка Штольмана». Вот кто она была. Кто она есть. Она отвернулась от зеркала, села на табурет и, следуя жестам Ханако, зачерпнула ковшиком теплую воду из отдельного бачка. Полила себе на плечи. Вода была просто теплой, но для ее огрубевшей, вечно мерзшей кожи она показалась почти кипятком. Анна застонала – не от боли, а от неожиданного наслаждения. Она взяла кусок мыла – простое, без запаха. Намылила мочалку. И начала мыться. Сперва осторожно, потом все яростнее, с ожесточением, смывая с себя не просто грязь, а клеймо лагеря, страх допросов, запах барака, ледяную воду моря в ее кошмарах. Она терла кожу до красноты, пока не заныли мышцы. Смыла пену. Зачерпнула еще воды. Снова. И снова. Вода в сливном желобе становилась мутно-серой, потом черной. Чуть позже пришла О-сан, помогла обеззаразить волосы. Анна мылась, пока кожа не заныла, но она чувствовала себя чистой. Впервые за год. По-настоящему чистой. Только тогда она подошла к кадке – офуро. Дымящаяся, чистая, прозрачная вода. Она осторожно ступила в нее, опустилась. Горячая волна обняла ее, подступила к самому подбородку. Она откинула голову на деревянный край, зажмурилась. Боль, усталость, страх – все начало растворяться в этом блаженном тепле. Мускулы, сведенные месяцами напряжения, начали понемногу отпускать. Ребенок внутри затих, убаюканный теплом и необычным покоем. Анна лежала, и слезы наконец потекли по ее щекам, смешиваясь с водой. Тихие, беззвучные, очищающие слезы. Она не плакала о прошлом. Она плакала от этого неожиданного дара – тепла, чистоты, минутного покоя. От простой человеческой доброты, которой не ждала и не смела надеяться. «Яша, я чистая. Я в горячей воде. Я жива. И он… он жив. Держись.» Она просидела в воде, пока пальцы не сморщились, а голова не закружилась от жары. Вылезла, ощущая невесомость в мышцах и странную легкость в душе. Вытерлась грубым, но чистым и теплым полотенцем. Надела одно из больших банных полотенец, которое приготовила О-сан. Оно пахло солнцем и свежестью. Когда она вышла в коридор, там уже ждала О-сан. В руках у нее был аккуратный сверток. «Для тебя, Анна-сан, – сказала она, протягивая сверток. – Одежда. Скромная. Но чистая. Твоя… старая… не годится. Ботинки, по твоей просьбе, мы оставили» Анна развернула сверток. Там лежало: 1. Белье. Простые хлопчатобумажные панталоны и рубашка-комбинация кремового цвета. Мягкие, чистые, целые. 2. Чулки. Пара плотных шерстяных чулок темно-серого цвета. Не новые, но без дырок. 3. Платье. Именно то, что было нужно – европейского кроя. Простое, из плотной шерстяной ткани неяркого, теплого коричневого цвета. Платье было скроено свободно, с учетом ее положения – с высокой талией под грудью и мягко расширяющейся юбкой. Рукава были длинные, до запястья. Воротник – скромный, стояче-отложной, из более светлой хлопчатобумажной ткани. Пуговицы спереди – простые, деревянные. Никаких рюшей, бантов. Функционально, скромно, но добротно и… невероятно женственно по сравнению с лагерными рваньем и мешковатой телогрейкой Якова. 4. Кофта. Теплая вязаная кофта темно-синего цвета с высоким воротом, на пуговицах. На случай холода. 5. Платок. Большой шерстяной платок в клетку, с преобладанием серых и бордовых тонов. О-сан помогла Анне одеться. Каждое прикосновение было осторожным, уважительным. Когда Анна надела платье, она не могла оторвать глаз от себя в зеркале. Она была все еще слишком худой, бледной, с выпирающим холмиком живота. Но это… это была женщина. Анна Миронова. А не зэк в рванье. Ткань была грубоватой, но чистой и теплой. Платье сидело удобно, не сковывая движений, не стягивая живот. Оно не было красивым в привычном ей, «харбинском», буржуазном смысле, но оно было нормальным. Человеческим. Защитой от мира и напоминанием о том, кто она есть под клеймом заключенной. «Спасибо, – прошептала Анна, гладя ладонью ткань платья. – Очень… очень спасибо. Это… это очень хорошо.» Она боялась испачкать его, помять, как драгоценность. О-сан улыбнулась своей сдержанной улыбкой. «Хорошо сидит. Практично.» Она поправила воротник, ее пальцы легонько коснулись ворота рубашки Анны под платьем. «Теперь… кушать. Ты должна есть. Для ребенка.» Они вернулись в главную комнату. На низком столике уже были расставлены небольшие пиалы и чашки. Ханако сидела на своем месте, сияя от нетерпения. Аримото-сан уже вернулся, переодетый в простые домашние штаны и рубашку. Он молча и настороженно кивнул Анне. О-сан начала расставлять еду. Анна смотрела, зачарованная простотой и красотой сервировки. Каждая пиала была произведением искусства по сравнению с лагерной алюминиевой миской. Гохан. Белоснежный, рассыпчатый рис в большой пиале. Его запах сводил с ума. Мисо-ширу. Суп с пастой мисо, с кусочками тофу и тонко нарезанным зеленым луком. Парок от него обещал глубокое тепло. Яки-дзаккана. Припущенные овощи – морковь, редька дайкон, корень лопуха, бобы – блестящие от легкого соевого соуса. Сакана. Небольшой кусочек запеченной морской рыбы, посыпанный чем-то зеленым. Цукэмоно. Маленькая пиала с маринованными овощами – хрустящими, кисло-солеными. Зеленый чай в новой чашке. Анна сидела, опустив глаза. Ее желудок, сжатый месяцами голода и баланды, судорожно сжался, потом заурчал громко и неловко. Она покраснела. Но никто не рассмеялся. Аримото-сан тихо сказал: «Итадакимасу» (Приятного аппетита) и взял свои палочки. О-сан показала Анне, как держать простые деревянные палочки, которые положили перед ней. Анна пыталась повторить, но ее пальцы, привыкшие к тяжелой работе и дрожи от слабости, плохо слушались. Палочки выскальзывали. Она почувствовала себя неловкой, глупой. «Не страшно, – тихо сказала О-сан. – Можно… ложкой.» И протянула ей маленькую фарфоровую ложечку. Анна взяла ложку с облегчением. Она зачерпнула немного риса и осторожно отправила в рот. Вкус! Чистый, нежный, сытный вкус настоящего, сваренного с любовью риса. Она зажмурилась, сдерживая новый приступ слез. Потом попробовала суп – солоновато-пикантный, с глубинным вкусом ферментированных бобов, нежный тофу. Это было непохоже ни на что, что она ела прежде. Потом овощи – хрустящие, сохранившие свежесть, в гармоничном соусе. Рыба – нежная, почти сладковатая, без резкого запаха. Маринованные овощи взорвались во рту кисло-соленой свежестью, очищая нёбо. Она ела. Сначала осторожно, потом все быстрее, почти жадно, забыв о манерах, о страхе, о стыде. Она ела, потому что это было вкусно. Потому что это было нужно ребенку. Потому что ее тело, измученное месяцами лишений, требовало этой пищи, этого тепла, этой жизни. Она опустошила пиаду с рисом. Попросила добавки супа. Попробовала все. Даже странные маринованные овощи, которые сначала вызвали гримасу, но потом показались освежающими. Она ела, пока живот, уже теснимый ребенком, не начал ныть от непривычной полноты. Она отставила ложку, смущенно потупившись. «Ойши?» (Вкусно?) – спросила Ханако, сияя. «Хай! Очень ойши!» – искренне ответила Анна, улыбаясь впервые за этот вечер. Улыбка давалась непривычно, мышцы лица будто заржавели. О-сан и Аримото-сан переглянулись. В глазах женщины Анна прочла удовлетворение. Мужчина кивнул, его строгое лицо смягчилось на мгновение. После ужина Ханако помогла убрать со стола. О-сан показала Анне ее место для сна – небольшую, но отдельную комнатку с окном во двор. Там уже лежал на татами толстый, пуховый футон и теплое стеганое одеяло. Идеальная чистота. «Спи, Анна-сан, – сказала О-сан. – Ты в безопасности здесь.» Анна осталась одна. Она подошла к окну. За ним был маленький садик, окутанный ночной мглой, и высокое небо, усыпанное незнакомыми южными звездами. Она стояла в чистом, теплом, простом платье европейского кроя, пахнущем свежестью и мылом. В ее желудке была хорошая, простая еда. В ее теле – жизнь ее ребенка. А в душе… в душе был шок от внезапного покоя и невероятная, мучительная тревога за Якова. Она прижала ладонь к стеклу, холодному снаружи. Где он сейчас? Жив ли? Что делает с ним Марков? Знает ли он, что она здесь, в тепле, в чистоте, среди добрых людей? Чувствует ли ее «мысленные весточки»? «Яша, я в домике у моря. На чужой земле. Я в платье. Чистая. Я поела. Ребенок спит. Я жива. Мы живы. Ты слышишь? Держись. Пожалуйста, держись…» Она поймала свое отражение в темном стекле. Женщина в коричневом платье с большими, темными глазами на исхудавшем лице. В этих глазах все еще жил страх, глубокая трещина от пережитого ужаса. Но теперь в них горела и искра надежды. И бесконечная тоска по тому, кого она оставила в аду. Она легла на футон, укрылась одеялом. Мягкость, тепло, тишина – все было непривычно, почти пугающе после барачных нар и вечного холода. Она боялась заснуть, боялась кошмаров, которые настигнут ее в этом покое. Но усталость была сильнее страха. Тело, наконец ощутившее безопасность, начало сдавать. Она уснула, крепко сжимая в руке тряпицу с письмом Якова, как талисман, связывающий ее с ним через тысячи верст льда, страха и надежды. Первый сон на свободной земле был глубоким и, на удивление, без кошмаров.