Тихоокеанский мост

Прощание с домом Аримото через десять дней было тихим и стремительным, как сам северный ветер, завывавший в щелях деревянных стен. Рассвет только начинал размывать густой туман над рыбацким поселком, окрашивая небо в холодные, перламутровые тона. Анна стояла у двери, одетая в свое новое, коричневое платье, теплую синюю кофту и клетчатый платок, туго повязанный под подбородком. В кармане платья лежало письмо – ее талисман и молчаливый собеседник. В небольшой холщовой сумке, подаренной О-сан, лежали скромные дары: еще один комплект одежды, чистый носовой платок, маленький мешочек с сушеными фруктами «для силы» и завернутый в чистую бумагу рисовый колобок онигири с маринованной сливой внутри – «на дорогу». «Арригато годзаимас, – Анна низко поклонилась, стараясь повторить жест, увиденный у О-сан. Слова благодарности, выученные за эти дни, казались жалкой платой за спасение. – Большое… большое спасибо.» О-сан ответила сдержанным, но глубоким поклоном. В ее темных глазах светилось понимание и тихая грусть. «Гамбаттэ кудасай, Анна-сан, – прошептала она. – Будь сильной. Для ребенка.» Ее рука легонько коснулась руки Анны в прощальном жесте, теплом и ободряющем. Ханако, обычно улыбчивая, сейчас была серьезной. Она сунула Анне в руку маленькую, грубо сшитую тряпичную куклу с двумя косичками из черных ниток. «Омамори, – сказала она. – Защита.» Анна сжала куклу, чувствуя комок в горле. Аримото-сан стоял чуть поодаль, его лицо, как всегда, было непроницаемым, но он кивнул – коротко, решительно. Время уходить. Провожатый уже ждал у калитки, кутаясь в тулуп, его фигура казалась еще более угловатой и настороженной в предрассветных сумерках. Он молча взял сумку Анны и двинулся вниз по улице к причалу. Анна оглянулась еще раз. Домик Аримото, крошечный садик, силуэты женщин в дверях – последний островок покоя перед неведомым океаном. Она помахала рукой, не зная, увидят ли ее в тумане, и поспешила за мужчиной. На причале их ждал не «Сёи Мару», а другой, более крупный сейнер, «Харукадзэ» («Весенний Ветер»). Капитан Танака, встретивший их на палубе, выглядел озабоченным, даже испуганным. «Быстро, – бросил он ее провожатому на ломанном русском. – Патруль может появиться с рассветом. Идет к большому кораблю. «Океания». Английский. Стоит на рейде за мысом. Два часа хода.» Анна взглянула туда, куда указывал капитан. В разрыве тумана, далеко в серой воде, смутно угадывался огромный, темный силуэт, увенчанный трубами и мачтами. Лайнер. Мост между мирами. Сердце Анны бешено заколотилось – от страха и предвкушения. Провожатый что-то быстро и негромко обсудил с Танакой, передал ему небольшой сверток (деньги? документы?), потом резко повернулся к Анне. «Вот твои бумаги, – он сунул ей в руку сложенный вчетверо лист плотной бумаги и небольшую книжечку. – Фальшивые, но хорошие. Ты – Анна Миронова, как и была. Вдова. Беженка из Харбина. Без гражданства. Едешь к родственникам мужа в Сидней. Запомни. Если спросят – плачь о погибшем муже. Меньше слов. Больше слез. Поняла?» Анна кивнула, судорожно сжимая документы. Листок был заполнен аккуратным машинописным текстом на английском и какими-то печатями. В книжечке – ее фотография (старая, еще ленинградская, вырезанная из какого-то группового снимка, где она улыбалась с подругами возле консерватории) и штампы. Она выглядела на ней невинно и счастливо, как будто из другой вселенной. «Анна Миронова. Родилась 15 мая 1919 г. в Харбине. Вдова. Без гражданства.» Ложь, упакованная в официальную бумагу. Ее новая кожа. «Иди, – буркнул провожатый, указывая на трап «Харукадзэ». – Удачи. Не свидимся больше.» Он не протянул руку, не улыбнулся. Просто отвернулся и зашагал прочь по причалу, растворившись в тумане так же быстро, как и появился в ее жизни. Последняя ниточка, связывающая ее с Яковом, с тем адом, оборвалась. Теперь она была одна. Совершенно одна перед лицом огромного корабля и необъятного океана. Плавание на «Харукадзэ» к «Океании» было коротким, но ужасным. Сейнер бросало на волнах, холодный ветер пронизывал до костей, брызги соленой воды хлестали в лицо. Анна сидела, прижавшись спиной к холодной стенке рубки, закрыв глаза и сжимая в одной руке холщовую сумку, в другой – тряпичную куклу Ханако. Ее тошнило не только от качки, но и от страха. Что если на «Океании» ее разоблачат? Что если документы плохие? Что если капитан Танака ее обманул? Мысли путались, накатывая волнами паники. Ребенок внутри беспокойно толкался. «Яша, я плыву к большому кораблю. Меня тошнит. Мне страшно. Где ты?» Наконец, «Харукадзэ» замедлил ход, подходя к гигантскому борту «Океании». Лайнер возвышался над ними, как темная гора из стали. Его размеры были ошеломляющими. Окна иллюминаторов светились желтыми точками, как глаза неведомого чудовища. Сверху спустили трап с сетчатыми ступенями. Капитан Танака что-то крикнул матросу на палубе «Океании», передал ему тот же сверток, что получил от русских. Матрос кивнул и жестом показал Анне подниматься. «Иди, – коротко сказал Танака. – Там ждут. Помни – из Харбина, не из СССР. Красных англичане не любят. Молись своим богам.» Анна сделала глубокий вдох, собрала всю свою волю и начала карабкаться по шаткому трапу. Каждый шаг давался с трудом, сумка тянула вниз, ветер норд-оста пытался сорвать ее в ледяную воду. Она не смотрела вниз, глядя только на свои руки, цепляющиеся за мокрые поручни. Когда она наконец ступила на твердую палубу «Океании», ее ноги подкосились. Она схватилась за холодный поручень, чтобы не упасть. Матрос, встретивший ее, молодой парень с веснушчатым лицом и акцентом, который она позже узнает как австралийский, бросил на нее беглый взгляд. «Анна Миронова?» – переспросил он, сверяясь с бумажкой. «Да, – прошептала Анна, едва слышно. «Добро пожаловать на борт «Океании», миссис Миронова. Следуйте за мной. Каюта в третьем классе. Врач посмотрит вас позже, раз уж вы… – он кивнул на ее живот, – в положении.» Он повел ее вглубь корабля. Анна шла, ошеломленная, по едва заметно вибрирующим металлическим коридорам. Запахи! Не рыбы и моря, а масла, краски, дезинфектанта, пищи и множества людей. Гул голосов, смешков, плача детей, шагов, работающих механизмов – все сливалось в непрерывный, низкий гул, как шум большого города. Это было не тихое убежище дома Аримото. Это был целый мир на воде, многолюдный, шумный, чуждый. Спустившись на несколько палуб вниз, матрос остановился у двери в длинном коридоре. «Вот ваша каюта, миссис Миронова. Каюта на четверых. Вам повезло – пока занята только одна койка. Ключ.» Он вручил ей небольшой металлический ключ на деревянной бирке с номером «C-47». «Столовая – вон там, – он махнул рукой вдоль коридора. – Туалеты и умывальники – направо. Регистрация и осмотр врача – завтра утром, в девять, на палубе B. Не опаздывайте.» Он ушел, оставив Анну одну перед дверью. Она вставила ключ в замок, повернула. Дверь открылась с легким скрипом. Каюта. Она была маленькой. Очень маленькой. Четыре узкие койки в два яруса, привинченные к стенам. Между ними – крошечный проход. Маленький запертый шкафчик для вещей у каждой койки. Одно круглое иллюминаторное окно, закрытое шторкой. Чисто, но аскетично и тесно. Воздух пахнет свежей краской и дезинфекцией. Но это были не нары в бараке. Это была ее койка. На нижней, у иллюминатора, лежала картонная бирка: «A. Mironova». Анна вошла, закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, зажмурив глаза. Тишина. Относительная тишина. Гул корабля был приглушен здесь, за толстой сталью. Она подошла к своей койке. Чистая подушка в белой наволочке. Три серых шерстяных одеяла, аккуратно сложенные. Простыни. Настоящие простыни. Она провела рукой по грубой, но чистой ткани. Сняла платок, кофту, осторожно повесила их на крючок у койки. Потом села на край постели. Пружины слегка заскрипели. Она сжала в руках тряпичную куклу Ханако и письмо. Первые слезы облегчения прокатились по щекам. Она была на борту. Она прошла первую проверку. Она все еще была Анна Миронова. Пока. Дверь каюты открылась. Вошла женщина лет сорока, коренастая, с усталым, но добродушным лицом, в простом темном платье. Увидев Анну, она улыбнулась. «О, здравствуйте! Значит, вы моя новая соседка? Я – Марта Шульц. Из Данцига. Беженка, как и все тут, наверное.» Она говорила по-английски с сильным немецким акцентом, но четко и громко. «А вас как зовут, милая?» «Анна, – ответила Анна, вставая. – Анна Миронова.» Голос звучал хрипло от волнения. «О, русская? – Марта кивнула, ставя на пол увесистый чемодан. – Много русских едет сейчас. От ужасов. Я понимаю.» Ее взгляд упал на живот Анны. «О, и с малышом! Поздравляю! Когда ждете?» «В… в конце осени, – с трудом подобрала слова Анна, сосредоточившись. – В октябре, наверное.» «Ох, бедняжка! – Марта искренне пожалела. – Качка, теснота… Нелегко будет. Но вы молодая, справитесь. А я еду к сестре в Мельбурн. Муж погиб, дом разбомбили… Надеюсь, там будет лучше.» В ее голосе звучала привычная горечь, но без отчаяния. Жизнь продолжалась. Марта оказалась добрым и ненавязчивым ангелом-хранителем. Она показала Анне, где туалеты (общие, но чистые и с проточной водой!), где умывальники с горячей водой (по расписанию, но горячей!), где столовая третьего класса. Она объяснила распорядок дня, правила безопасности. Анна слушала, ловя каждое слово, благодарная за эту простую человеческую заботу. Первая ночь на «Океании» была тревожной. Корабль мерно покачивался, сталь корпуса постанывала, за стеной слышались голоса, шаги, плач ребенка. Анна лежала на своей койке, укрывшись одеялами, и прислушивалась к каждому звуку. Каждое пошатывание корабля заставляло ее сердце замирать. Она вспоминала ледяные волны Амура из кошмаров Якова. «Яша, корабль качает. Как тебя на плоту? Страшно?» Она сжимала письмо, мысленно посылая ему тепло, покой, уверенность, которых не было у нее самой. Ребенок пинался, будто протестуя против непривычного движения. Она гладила живот, шепча успокаивающие слова на русском и китайском – языках ее потерянных миров. Постепенно ритмичное покачивание и усталость взяли свое. Она уснула, держа куклу Ханако под подушкой. Утро началось с регистрации и визита к корабельному врачу. Анна шла по коридорам, заполненным людьми всех возрастов и национальностей, чувствуя себя песчинкой в этом потоке изгнанников. Языки смешивались – польский, идиш, немецкий, итальянский, венгерский. Лица были изможденные, испуганные, но многие светились надеждой. Они все бежали. От войны, от разрухи, от коммунизма, от нацизма. Она была одной из них. Анна Миронова. Вдова из Харбина. Регистрация прошла гладко. Чиновник в форме, скучный и невыспавшийся, бегло просмотрел ее документы, задал пару формальных вопросов («Цель визита?» – «К родственникам мужа в Сидней». «Род занятий?» – «Музыкант… раньше»). Поставил штамп в ее временную судовую книжку. Разоблачения не случилось. Бумаги контрабандистов сработали. Врач, пожилой, усталый джентльмен с проницательными глазами за очками, осмотрел ее более внимательно. «Первая беременность, миссис Миронова?» – спросил он, измеряя давление. «Да, – ответила Анна. «Срок… около четырех-пяти месяцев? По вашим данным. Выглядите очень истощенной. Сильный токсикоз был?» «Да… и не только, – тихо сказала Анна, глядя в пол. Она не могла рассказать про лагерь, про голод, про тиф. Врач вздохнул. «Понимаю. Тяжелые времена. На корабле постарайтесь есть регулярно, даже если не хочется. Много пить. Гулять на свежем воздухе, когда погода позволяет. И отдыхать. Если будет плохо – головокружение, сильная тошнота, кровотечение – немедленно ко мне или к дежурной медсестре. Четвертая палуба, кабинет D. Ясно?» «Ясно. Спасибо, доктор.» «Держитесь, миссис Миронова. Австралия – хорошее место. Начнете новую жизнь. Для себя и малыша.» Его слова прозвучали как благословение. Первый завтрак в столовой третьего класса стал для Анны испытанием. Большое помещение, заполненное длинными столами и скамьями. Гул сотен голосов, звон посуды, запахи еды – все это оглушало до боли. Еду брали на раздаче – овсяная каша, тосты, мармелад, чай. Просто, сытно, без изысков, но несравнимо лучше лагерной баланды. Анна села рядом с Мартой, которая сразу взяла ее под свое крыло. «Ешьте, милая, ешьте, – уговаривала она, подкладывая Анне тост с густым апельсиновым джемом. – Для ребенка надо. Не обращайте внимания на шум, тут всегда так.» Анна пыталась есть. Каша была горячей и питательной. Тосты хрустели. Но ее желудок, сжатый в комок от шума и нервного напряжения, что не покидало ее, бунтовал. Тошнота подкатывала волнами. Она делала маленькие глотки чая, откусывала крошечные кусочки тоста, заставляя себя глотать. «Ешь, Аня. Ради него. Ради Яши. Он вложил в тебя жизнь и свое продолжение. Нельзя терять ее теперь.» Она вспоминала слова О-сан: «Ты должна есть. Для ребенка.» И ела. Медленно, через силу, но ела. После завтрака Марта повела ее на палубу. «Свежий воздух, милая! Надо дышать!» Выйдя из тесных коридоров на открытую палубу третьего класса (ограниченную, но все же огромную), Анна впервые ощутила подлинный масштаб «Океании» и самого океана. Корабль был гигантским – длиной с городской квартал. Его белые надстройки вздымались к небу, трубы дымили. Палуба кипела жизнью: семьи с детьми, пожилые пары, одинокие мужчины и женщины гуляли, сидели на скамейках, смотрели на море. Воздух был свежим, соленым, напоенным ветром. И вокруг… вокруг было только море. Бескрайнее, сине-стальное, покрытое белыми барашками волн, уходящее в дымчатую дымку горизонта. Ни берега. Ни земли. Только вода и небо. Огромное, пугающее, освобождающее пространство. Анна прислонилась к леерному ограждению, вцепившись в холодный металл. Головокружение охватило ее – не от качки (океан был спокоен), а от этой необъятности, от понимания, что она посреди Тихого океана, на тонкой скорлупке из стали между бездной воды и неба. Где-то далеко позади – Япония, лагерь, Яков… Где-то впереди – неизвестность. Страх сжал горло. Она закрыла глаза. «Впечатляет, да?» – раздался рядом приятный мужской голос с явным австралийским акцентом. Анна открыла глаза. Рядом с ней, тоже опираясь на леер, стоял молодой человек в аккуратной темно-синей форме помощника капитана. Лейтенантские нашивки на рукаве. Русые волосы, выгоревшие на солнце, открытое, симпатичное лицо с легким загаром и смеющимися голубыми глазами. Он улыбался ей. «Я… да… Очень большой… океан, – с трудом выдавила Анна по-английски, чувствуя, как краснеет. Ее английский, неплохой в Харбине и Ленинграде, давно заржавел от неупотребления. Слова путались, грамматика иногда ускользала. «Это Тихий, мисс…?» «Миронова. Анна Миронова, – поправила она, вспоминая свою легенду. – Миссис.» «Лейтенант Джек Уолтерс, помощник капитана, к вашим услугам, миссис Миронова, – он слегка прикоснулся к козырьку фуражки. – И да, Тихий. Самый большой и, в хорошую погоду, самый спокойный океан на планете. Но не обманывайтесь его именем. Характер у него бывает норовистый.» Он говорил легко, непринужденно, его голос был спокойным и ободряющим. «Первое плавание?» «Да, – кивнула Анна. – Очень… большое впечатление.» Она снова посмотрела на горизонт, пытаясь унять дрожь в коленях. «Вижу. Вы немного бледны. Не морская болезнь?» «Немного… и просто… страшно, – призналась Анна, удивляясь своей откровенности. В его присутствии почему-то было легче. Может, потому что он был частью этого огромного, но упорядоченного мира корабля. «Понимаю. Океан внушает трепет. Но «Океания» – крепкая девочка. Пережила войну конвоями. Нас довезет. Держитесь ближе к центру корабля, если качает – там меньше укачивает. И дышите глубже. Свежий воздух – лучшее лекарство.» Он помолчал, глядя на ее скромное платье, на руки, сжимающие леер, на ее лицо, все еще несущее следы глубокого истощения. «Вы едете к родственникам в Австралию?» «Да. В Сидней. К… к родственникам мужа, – сказала Анна, опуская глаза. Легенда требовала печали о погибшем муже. Она попыталась представить себе несуществующего мужа, погибшего в Харбине… и не смогла. Перед глазами встало только одно лицо – изможденное, с острыми скулами и глазами цвета льда и боли. Яша. «Сидней – замечательный город, – сказал Джек, будто не заметив ее замешательства. – Солнце, океан, люди открытые. Сейчас там много беженцев, как вы. Правительство программы открыло – помогают устроиться. Особенно семьям с детьми.» Он кивнул на ее живот. «Ваш малыш родится уже гражданином Австралии. Это хороший старт.» «Гражданин?» – Анна не поняла. «Да! По праву рождения на австралийской земле. Или даже на корабле под австралийским флагом, в территориальных водах. У него будут все права. Образование, медицина… Будущее.» Джек говорил с искренним энтузиазмом, свойственным молодости и вере в свою страну. Будущее. Слово, которое давно потеряло для Анны смысл. Будущее было завтрашним днем в лагере, страхом перед Марковым, надеждой не умереть ночью. А тут… целая жизнь. Для ее ребенка. Права. Образование. Медицина. Солнце. Мысли путались, смешиваясь с тоской по Якову. Что толку в этом будущем, если его нет рядом? «Это… хорошо, – прошептала она. «Конечно, хорошо! – Джек улыбнулся. – Австралия – страна второго шанса. Для всех. Вам нужно будет пройти формальности по прибытии, интервью в иммиграционной службе. Но если вы честны и у вас есть хоть какая-то поддержка родственников… – он многозначительно посмотрел на нее, – все будет в порядке. Не бойтесь. Говорите правду, какую можете. Люди там понимающие.» Правду… Какую правду она могла сказать? Правду про лагерь? Про Якова служившего в НКВД? Про побег? Нет. Только легенду. Легенду о вдове из Харбина. «Спасибо, лейтенант, – сказала Анна. – Вы… очень добры.» «Пожалуйста, миссис Миронова. Если что-то понадобится – я часто дежурю на этой палубе. Или спросите любого матроса, где найти Джека Уолтерса.» Он снова тронул козырек. «Наслаждайтесь плаванием. И поправляйтесь. Выглядите вы уж очень хрупкой.» Он ушел, оставив Анну одну с ее мыслями и бескрайним океаном. Его слова о будущем ребенка горели в ее груди маленьким, теплым угольком надежды. Австралия. Второй шанс. Для ее сына или дочери. Ради этого стоило выжить. Ради этого она сбежала. Она снова посмотрела на горизонт. Страх не ушел, но к нему добавилось что-то новое – осторожное предвкушение. «Яша, ты слышишь? Наш ребенок будет свободным гражданином. У него будет будущее. Где бы ты ни был… это дар ему.» Дни на «Океании» выстроились в монотонную, но насыщенную внутренне рутину. Утро начиналось с завтрака в шумной столовой. Анна училась справляться с тошнотой (утренний токсикоз усилился на море) и давлением толпы. Она ела маленькими порциями, но регулярно – каши, супы, тушеные овощи, иногда кусочек мяса или рыбы. Пища была простой, но питательной и чистой. Особенно полюбила яйца. Каждый съеденный кусок был победой над прошлым голодом. После завтрака Анна старалась гулять на палубе, держась в стороне от самых людных мест, вдыхая соленый воздух и глядя на бесконечную воду. Вид океана менялся каждый день – от свинцово-серого под низкими тучами до ослепительно-синего в лучах солнца, когда волны искрились миллионами бриллиантовых брызг. Она видела летучих рыб, скользящих над гребнями волн, стаи дельфинов, сопровождавших корабль, играя в его кильватере, огромных альбатросов, парящих в вышине с царственным безразличием. Эта мощь и красота дикой природы завораживали и успокаивали. Она чувствовала себя крошечной частицей огромного, живого мира, а не пылинкой в жерновах репрессивной машины. После прогулки она возвращалась в каюту или находила тихий уголок в салоне третьего класса – большом помещении с креслами, столами и полками с книгами. Здесь она бралась за свою главную задачу – хорошенько вспомнить английский. У нее была маленькая тетрадка, купленная в корабельном магазине (Деньги, что дал ей Яков были в целости и сохранности). И несколько старых газет и журналов, оставленных пассажирами. Она выписывала незнакомые слова, составляла простые предложения, пыталась читать вслух, тихо, чтобы не привлекать внимания. Ее соседка Марта, хоть и говорила с акцентом, стала ее первым «репетитором». «Нет, милая, не “ай эм”, а “ай хэв”! – поправляла она добродушно. – “I have a book”. У тебя есть книга. Запомни!» Анна усердно записывала, повторяла. Ее мозг, отупевший в лагере от страха и безысходности, медленно просыпался. Старые знания, зарытые глубоко, всплывали. Словарный запас из Харбина и консерватории оживал. Она ловила себя на том, что начинает думать простыми фразами по-английски. Это был трудный, но захватывающий процесс – заново обретать инструмент общения с новым миром. Иногда она видела на палубе Джека Уолтерса. Он всегда останавливался, чтобы поздороваться, спросить, как она себя чувствует, не нужна ли помощь. Его присутствие было как глоток свежего воздуха – легкое, ободряющее, ненавязчивое. Он рассказывал о Сиднее – о бесконечных пляжах, о знаменитом мосте Харбор-Бридж, о синих горах на горизонте, о добродушных, немного бесшабашных австралийцах. Он говорил о программах помощи беженцам, о курсах английского языка, о возможности найти работу. «Вы музыкант, вы сказали? – спросил он как-то раз. – На фортепиано?» «Да… раньше, – ответила Анна. «В Сиднее хорошая консерватория. И много кафе, ресторанов, где играют музыканты. Всегда нужны хорошие руки. Особенно если играете классику. Это ценится.» Его слова зажгли в ней искру, которую она считала навсегда погасшей. Музыка. Не как спасение души в лагерном клубе под страхом разоблачения, а как… работа? Как часть жизни? Это казалось невероятным. Они сидели на палубных скамейках, смотрели на закат, окрашивающий океан в огненные тона, и разговаривали. Вернее, говорил в основном Джек, а Анна слушала, ловила слова, задавала короткие вопросы. Он рассказывал о своей семье в Мельбурне, о службе на флоте, о любви к океану. Он был открыт, как книга, излучал уверенность и спокойствие, которых так не хватало Анне. В его компании она на минуту забывала о страхе, о прошлом. И потом чувствовала себя виноватой за это забытье. Вечерами, после ужина, Анна часто возвращалась в каюту раньше других. Она ложилась на койку, брала в руки письмо и тряпичную куклу и начинала свой мысленный диалог. Это был ее священный ритуал. «Яша, сегодня океан был голубым, как твои глаза в редкие минуты, когда ты смотрел не на бумаги, а на меня. Я видела дельфинов. Они прыгали и играли. Как будто радовались просто тому, что живы. Я пыталась радоваться за них. И за нашего малыша. Он толкается. Наверное, мальчик. Упрямый, как ты.» «Яша, Марта научила меня правильно говорить “I have”. Я читаю газету. Медленно, но читаю. Там пишут о мире. О том, что где-то строят дома, заводы, растят детей. Без страха. Я пытаюсь представить эту жизнь. Для нас. Но без тебя она кажется… пустой.» «Яша, лейтенант Джек… он добрый. Он говорит о Сиднее с такой любовью. Говорит, там можно играть на пианино. Не тайком, а для людей. За деньги. Я не знаю, смогу ли еще. Пальцы помнят, но душа… душа боится звуков. Каждый звук напоминает о том клубе, о Маркове… Но я попробую. Для ребенка. Чтобы у него было будущее.» «Яша, где ты? Жив ли? Если бы ты знал, что мы плывем… что твой ребенок будет свободным… Может, это дало бы тебе силы? Я посылаю тебе тепло. Каждый день. Каждый час. Чувствуешь ли ты его там, во льдах и страхе? Держись, Яша. Держись ради того будущего, которое ты нам подарил ценой всего…» Иногда во время этих мысленных монологов она засыпала, так и не дождавшись воображаемого ответа. Сны были разными. Иногда – кошмары: Марков с ножницами, ледяная вода, крики Нади. Иногда – странные, светлые сны: она играет на рояле на берегу теплого моря, а Яков стоит рядом, улыбается своей редкой, неуверенной улыбкой, и ребенок бегает по песку. Она просыпалась от этих снов с мокрыми от слез глазами и щемящей болью в груди. Плавание не всегда было гладким. Однажды налетел шторм. «Океания» закачалась, застонала сталью. Предметы в каюте начали греметь и падать. Завыл штормовой сигнал. Анну охватила паника. Она вцепилась в койку, чувствуя, как ее бросает из стороны в сторону, как волны бьют с оглушительным грохотом в борт где-то совсем рядом. Ее тошнило, голова кружилась. Перед глазами вставали ледяные валы Амура, крик отца, мокрые косы матери… «Яша!» – закричала она мысленно. «Яша, боюсь!» Дверь каюты распахнулась. Влетела Марта, мокрая от брызг, в спасательном жилете поверх платья. «Анна! Вставайте! Надо на палубу! По правилам! Быстро!» Они, держась за стены и поручни, выбрались в коридор, уже заполненный испуганными людьми. Матросы громко направляли всех к запасным выходам на верхние палубы. Шум, крики детей, грохот волн – все смешалось в адскую какофонию. Анну толкали, она едва держалась на ногах, одной рукой держась за Марту, другой инстинктивно прикрывая живот. «Ребенок! Не навреди!» На палубе третьего класса их встретил шквал ветра и ледяные брызги. Люди жались к надстройкам, пристегивались спасательными поясами к леерам. Волны, как черные горы, вздымались вокруг, обрушиваясь на палубу потоками воды. «Океания» кренилась, взбираясь на водяные склоны и с грохотом проваливаясь в пенные бездны. Анна вцепилась в холодный металл леера, чувствуя, как ее тело становится мокрым и ледяным. Страх парализовал. Она видела только воду, бесконечную, яростную, готовую поглотить их. И вдруг рядом появился он. Джек Уолтерс. В непромокаемом плаще, с капюшоном, натянутым на голову. Лицо было напряженным, сосредоточенным, но без паники. «Миссис Миронова! Держитесь крепче! – его голос перекрывал вой ветра. – Это не критично! Корабль держится! Шторм скоро стихнет! Главное – не паникуйте и держитесь за поручни!» Он помог им с Мартой пристегнуть ремни спасательных поясов к специальным скобам на леере. Его руки были твердыми и уверенными. Он ненадолго задержал свой взгляд на Анне, на ее белом от страха лице, на руках, судорожно сжимающих живот. «С ребенком все будет в порядке, – сказал он громко, почти в ухо ей. – Вы крепче держитесь. Мы переживали и не такое. Довезем!» Его уверенность, его присутствие стали якорем в этом хаосе. Анна кивнула, стиснув зубы. Она перестала смотреть на волны. Она смотрела на его спину, на его уверенную стойку на качающейся палубе, пока он помогал другим пассажирам. «Яша, я держусь. Как ты держался на своем плоту. Ради ребенка. Ради тебя.» Она повторяла это как мантру, сливаясь воедино с ритмом корабля, борющегося со стихией. Шторм бушевал несколько часов. Но «Океания» выстояла. Когда ветер стих, а волны улеглись, оставив после себя огромную зыбь, на палубу вышло солнце. Люди, бледные, измотанные, но живые, начали расходиться. Анна, промокшая до костей, дрожащая, но целая, стояла у леера. Джек подошел к ней. «Видите? Все обошлось. Крепкая девочка наша «Океания». И вы – крепкая, миссис Миронова.» «Спасибо, лейтенант, – прошептала Анна. – Вы… вы придали мне сил.» Он улыбнулся. «Пустяки. Теперь идите грейтесь и отдыхайте. Шторм – это как роды. После него всегда наступает затишье и облегчение.» После шторма дни потекли спокойнее. Анна окрепла физически. Щеки чуть порозовели, глаза потеряли часть своей лихорадочной глубины. Она стала больше гулять, увереннее говорить на английском, даже завела несколько поверхностных знакомств среди пассажирок. Она играла в простые игры с детьми (дети другой соседки, молодой польки), читала книги в салоне. Она даже подошла однажды к стоявшему в углу салона старенькому пианино. Прикоснулась к клавишам. Звук был расстроен, дребезжал. Она сыграла несколько неуверенных аккордов. Пальцы помнили, но душа сжалась от боли и страха – страх, что звук привлечет внимание, вызовет вопросы, разбудит Маркова в ее памяти. Она быстро отошла от инструмента. Не сейчас. Еще не время. Но главным ее занятием оставалось ожидание и мысленные разговоры с Яковом. С каждым днем, с каждой пройденной милей океана, тревога за него росла. Она ловила новости по корабельному радио (на английском, понимала с трудом), читала старые газеты в надежде найти хоть что-то о СССР, о лагерях. Но мир, казалось, забыл о ГУЛАГе. Говорили о восстановлении Европы, о холодной войне, о новых фильмах. Ее прошлое тонуло в бездне океана и времени. Однажды утром, выйдя на палубу, она почувствовала изменение. Воздух стал теплее, влажнее. Ветер дул с другого направления. И вдалеке, на самом горизонте, появилась тонкая, едва различимая полоска сизого дыма. Не тучи. Дым. Признак земли. К вечеру полоска превратилась в темную, низкую полосу. Земля. Незнакомая. Долгожданная. Австралия. Анна стояла у леера, вцепившись в него, как в день отплытия. Но теперь не от страха. От волнения, которое перехватывало дыхание. Рядом с ней толпились пассажиры, все смотрели вперед. Слышались возгласы на разных языках, плач, смех. Марта стояла рядом, вытирая глаза уголком платка. «Земля! – кричали люди. – Земля! Австралия!» Корабль замедлял ход. Стали различимы огни где-то вдалеке – огни Сиднея. Анна не видела города, только огни и приближающуюся темную громаду берега. В груди бушевал ураган чувств: облегчение, радость, страх перед неизвестностью, и острая, режущая боль. Боль от того, что она здесь, а он – там. Где-то во льдах, в страхе, один. Выжил ли? Узнает ли он когда-нибудь, что она добралась? Она достала из кармана конверт. Прижала его к губам, потом к сердцу. Глядя на приближающуюся землю, на огни будущего для ее ребенка, она послала в пространство, сквозь тысячи миль, последнюю на этом этапе мысленную весточку: «Яша, мы приплыли. Вижу землю. Австралию. Ту, что ты нашел для нас на карте. Твой подарок. Твоя жертва. Я здесь. Наш ребенок здесь. Мы живы. Спасибо. Я буду жить. Для него. Для тебя. Где бы ты ни был… я люблю тебя. Я дождусь тебя.» Слезы текли по ее лицу, но это были не только слезы печали. Это были слезы благодарности за чудо спасения, за этот тихоокеанский мост между смертью и жизнью, который они с Яковым, каждый по-своему, сумели построить. Мост, по которому теперь шагнет их будущее.