Крылья на Сиднеем

Прошло почти три года с момента приезда Анны в Австралию. Эта земля ассоциировалась у нее исключительно с теплым и светлым. Медовые оттенки. Солнечный свет, густой и теплый, как лучший и самый вкусный мед, заливал комнату Анны в Мосмане. Он играл на полированной поверхности рояля «Кауэлл», подаренного Платоном и Елизаветой, и скользил по фигуре женщины, склонившейся над клавишами. Анна Миронова, пока еще студентка консерватории. Казалось, сам австралийский свет влюбился в нее, подчеркивая каждую линию, каждый оттенок, наполняя ее тело теплом и здоровьем. Ее локоны, некогда спасенные Яковом от лагерных ножниц, были тем украшением, которые, в отличие от золота и бриллиантов, в универмаге Сиднея не сыщешь. Густые, тяжелые, русые волосы с переливами, сегодня были заплетены в тугую, длинную косу, уложенную короной вокруг головы (на время, пока она играла). Несколько непослушных прядей выбивались у висков, смягчая строгость прически, и светились на солнце, как шелковые нити. В иной день, во время игры, когда Анна наклонялась к нотам, ее коса могла "сбежать". Она мягко скользила по плечу и публика замирала. Говорят, сила женщины - в волосах. Сине-голубые глаза, огромные и глубокие, как воды Амура в ясный день, были сосредоточены на нотах Шопена. В них светился сложный мир: сосредоточенность музыканта, глубокая внутренняя работа, следы пережитого ужаса, приглушенные временем и волей, и главное – тихая, светлая радость бытия здесь и сейчас. Эти глаза завораживали. В них можно было утонуть, как в чистейшем горном озере, и в то же время чувствовать их невероятную силу. Сейчас в них горел огонь творчества. Анна была одета в простое летнее платье из кремового льна, подчеркивавшее тонкую, почти девичью талию, невероятную для женщины, недавно родившей ребенка. – Молодость, – вздыхали знакомые. Линии ее фигуры были изящны и женственны: покатые плечи, изгиб спины, плавно переходящий в мягкие бедра. Но истинным воплощением зрелой женственности, дарованной материнством, был ее бюст. Полный, высокий, прекрасной формы, он был заметен даже под свободным покроем платья. Анна все еще кормила двухлетнюю Машу грудью, и это придавало ее фигуре особую, пленительную завершенность. В эти моменты близости с дочерью, когда Маша, уткнувшись личиком в ее теплую кожу, тихо сопела, насыщаясь, Анна ощущала глубочайшую связь с жизнью, с чудом, которое они с Яковом сотворили вопреки всему. Грудь была символом этой жизни, этой любви, выжившей в недрах смерти. Анна была красива не просто физически – она была красива своей сутью, своей функцией, своей невероятной историей спасения и продолжения. Иногда, переодеваясь или поправляя платье, Анна ловила на себе восхищенные взгляды, и чувствовала легкий румянец на щеках. Она привыкла к этой красоте, дарованной материнством, но осознание ее воздействия на других все еще было для нее новым и немного тревожным. Последний аккорд Ноктюрна растворился в тишине, наполненной лишь жужжанием пчелы за окном и далеким криком чаек. Анна опустила руки на колени, закрыла глаза, позволив вибрациям музыки пройти сквозь нее. Она чувствовала себя наполненной – музыкой, светом, покоем. Это чувство было таким хрупким, таким драгоценным после пережитого кошмара. Она была здесь. Живая. Умеющая играть. Мать. * * * Консерватория Нового Южного Уэльса в Сиднее стала для Анны не просто учебным заведением. Это был храм, где она заново собирала осколки своей израненной души, склеивая их звуками Бетховена, Шопена, Рахманинова. Последний год обучения был временем интенсивной работы и растущей уверенности. Профессор Эдвард Картер – суховатый, подтянутый, с седыми висками и пронзительными глазами за очками в тонкой оправе. Он был живой легендой консерватории. Его уроки были испытанием. Он требовал безупречной техники, но больше всего – понимания души произведения. «Фраза, Анна! Где дыхание? Где мысль? Не бейте по клавишам, как испуганная лань, лепите звук!» – его голос, тихий и веский, заставлял ее собраться в комок. Он видел в ней не только талант, но и глубокую рану. Он чувствовал ту натянутую струну страха, что иногда звенела в ее игре – страх ошибки, страх осуждения, глубинное воспоминание о том, что ошибка может стоить жизни. Он не спрашивал о прошлом, но работал с последствиями. «Страх – это энергия, Анна. Направьте его в звук. Пусть он станет страстью, а не параличом». Его редкая похвала – кивок, короткое «Лучше» – ценилась ею на вес золота. Он стал для нее строгим, но справедливым отцом в мире музыки. Мадам Рене Дюбуа - преподаватель камерного ансамбля. Француженка, элегантная, как парижанка, даже после десяти лет в Сиднее. Ее серебристые волосы были всегда уложены безупречно, а движения исполнены грации. Она учила не просто играть вместе, а слушать партнера, дышать с ним в унисон, чувствовать его энергетику. Для Анны, привыкшей в лагере к одиночеству выживания, к постоянной настороженности, это было откровением и вызовом. Первые репетиции дуэта с виолончелисткой Сарой были мучением. Анна зажималась, боялась вступить не вовремя, ее игра теряла индивидуальность. «Ma chère Anna», – говорила мадам Дюбуа, мягко касаясь ее руки. – «Музыка – это разговор. Вы не должны бояться сказать свое слово. Услышьте Сару, ответьте ей. Это диалог душ». Постепенно страх сменился азартом. Анна научилась отдаваться потоку совместного творчества, находить радость в этом диалоге. Мадам Дюбуа видела ее прогресс и улыбалась своей загадочной улыбкой: «Вы нашли свой голос в ансамбле, ma petite. Это прекрасно». Сокурсники. Томас Браун – высокий, рыжеволосый, с вечной ухмылкой и невероятно быстрыми пальцами. Виртуоз. Считал себя королем фортепианного отделения до появления Анны. Их первая встреча на прослушивании для конкурса дуэтов была электрической. Он играл блестяще, технично, холодно. Она сыграла Шопена – так, что у многих в зале навернулись слезы. Его самоуверенность дала трещину. Соперничество было острым, но честным. Он подкалывал ее: «Ну что, Энни, сегодня снова всех в слезы вгонишь?» Но в его глазах читалось уважение. Когда их назначили партнерами по дуэту (фортепиано в четыре руки – Брамс), поначалу искры летели. Он пытался доминировать, она – отстаивать свою интерпретацию. Но музыка взяла свое. Они нашли общий язык на клавишах. Томас начал приглашать ее на кофе после репетиций. Анна вежливо, но твердо отказывала. Его восхищенные взгляды, задерживающиеся на ее русой косе, фигуре, были ей заметны, но оставляли равнодушной. Сердце ее было занято. Навсегда. Нет никого лучше и самоотверженней ее Яши. Ли Чен (Лилия). Хрупкая, как фарфоровая статуэтка, с иссиня-черными волосами, уложенными в гладкий пучок, и умными темными глазами. Дочь китайских эмигрантов, вторая пианистка в группе. Их сблизил случайный разговор о Харбине. Лилия родилась уже в Сиднее, но ее родители бежали из Харбина в конце 20-х. Услышав, как Анна бегло говорит на мандаринском диалекте, Лилия осторожно спросила о ее прошлом. Анна ответила скупо, но этого хватило. Между ними возникло молчаливое понимание людей, чьи корни уходят в общую, теперь утраченную почву. Лилия помогала Анне ориентироваться в азиатских кварталах Сиднея, водила в маленькие семейные ресторанчики, где пахло имбирем и соевым соусом. Анна помогала Лиле с английским языком и историей европейской музыки. Они стали близкими подругами. Их совместный проект – обработка старинных китайских мелодий для двух фортепиано – произвел фурор на одном из студенческих вечеров. Звучание было необычным, волнующим, соединяющим Восток и Запад. После концерта Лилия обняла Анну: «Мы как две ноты в гармонии, Анна. Разные, но вместе – музыка». Маргарет "Мэгги" О'Нил. Контрабасистка. Огромная рыжая копна волос, веснушки, громкий смех и неиссякаемая энергия. Она была душой компании студентов-инструменталистов. Именно Мэгги втянула замкнутую поначалу Анну в свою орбиту. «Эй, русская красавица! Хватит киснуть над нотами! Идем пить чай с сэндвичами, болтать и смеяться!» Мэгги не принимала отказов. Ее искренность и жизнелюбие были заразительны. Она тащила Анну на пикники в Ботанический сад, на пляж Мэнли учиться «серфингу для чайников» (что закончилось всеобщим хохотом и Анной, вымокшей до нитки вместе со своей знаменитой косой). Мэгги называла ее «Анья» и защищала как медведица, если кто-то позволял себе нелестный комментарий. Анна была ей бесконечно благодарна за эту простую, шумную, настоящую дружбу. Дни Анны были расписаны по минутам. Утренние занятия по специальности с профессором Картером – часы упорной работы над техникой, фразировкой, звукоизвлечением. Иногда она выходила с урока с мокрой спиной от напряжения, но с горящими глазами. Гармония, анализ форм, история музыки – она поглощала знания с жадностью, наверстывая упущенные годы. Ансамбль с мадам Дюбуа – уроки взаимного доверия и слушания. Репетиции с Томасом – поле битвы и поиска компромисса, где рождалась настоящая музыкальная синергия. Самым большим испытанием оставались сольные выступления. Выход на сцену студенческого зала мог спровоцировать ледяную волну страха. Внезапный резкий звук за кулисами – и перед глазами вставала не сцена, а лагерный двор, выстрелы, крики конвоиров. Сердце бешено колотилось, пальцы холодели. Она училась дышать, концентрироваться на музыке, а не на страхе. Но она держалась. Играла. И побеждала свой страх снова и снова. Аплодисменты после удачного исполнения концерта Грига с учебным оркестром были для нее не просто признанием таланта. Это было признанием ее победы над прошлым. Она стояла, слегка покраснев, ее голубые глаза блестели от сдержанных слез, русая коса чуть растрепалась от движения, и она кланялась – Анна Миронова, пианистка, а не жалкая, затюканная арестантка в лохмотьях. Благотворительные концерты стали ее отдушиной. Игра в скромном зале дома Дружбы для эмигрантов из Харбина и Шанхая. Тишина после последней ноты, а потом – тихие всхлипывания, слезы. «Боже мой, «Очи черные»... Как в ресторане «Модерн» на Китайской...», – шептал старичок. Анна видела, как ее музыка оживляла в них воспоминания о потерянной родине, о молодости. Это было сильнее любых аплодисментов. Она играла в госпитале для ветеранов. Видела, как суровые лица смягчались, как пальцы невольно отбивали ритм по одеялу. Собирала скромные пожертвования после концертов в русской церкви, чтобы помочь новоприбывшим беженцам. Ее музыка стала мостом между прошлым и настоящим, между болью и надеждой, между людьми. * * * Домой из консерватории Анна летела как на крыльях. Машенька была ее солнцем в ладошках. Дверь открывалась – и навстречу ей неслась комета в платьице в горошек: «Мама-ма-ма!». Маша. Два с половиной года энергии, любопытства и безграничной любви. Ее светлые, как у Анны, но более озорные глазки сияли, пухлые губы растягивались в улыбке, обнажая молочные зубки. Она была удивительно похожа на Якова. Тот же упрямый подбородок, тот же разрез глаз, та же серьезная складочка между бровями, когда она сосредотачивалась. «Наш маленький Яшка», – с умилением говорил Платон, качая внучку на колене. Для него Маша была чудом, исцелением тридцатилетней тоски по сыну. Совместные занятия Ани и ее маленькой дочки были чудесны. Эти мгновения были очень важны для молодой матери. Уединившись в детской или в саду под раскидистым эвкалиптом, они погружались в свой мир. Рисование. Большие листы бумаги, яркие восковые мелки. Маша с серьезным видом выводила «козявочки» и «калявочки». «Это мой папа Яша!» – объявляла она, показывая на абстрактную фигуру с огромными руками. «Он в море! На косяблике!» Анна сжимала кулаки, отгоняя накатившую тоску, и улыбалась: «Да, солнышко, папа плывет к нам на кораблике». Она рисовала для Маши: солнце, цветы, кошку Мурочку, дом. Рисунки Маши украшали стены – яркие пятна детской радости. Лепка. Мягкий, податливый пластилин. Маша старательно лепила «шарики» и «колбаски». «Смотри, мама, пиляжка! Как у бабули!» – она протягивала Анне бесформенный комок, напоминающий пирожок. Анна смеялась, целовала ее в макушку, пахнущую детством и солнцем, и лепила рядом аккуратную розочку. Маша наблюдала, раскрыв рот, а потом пыталась повторить. Музыка. Это было самое любимое. Анна сажала Машу рядом на широкую скамейку рояля. Малышка серьезно клала свои крошечные ручки на край клавиш. Анна начинала играть простую мелодию, напевая песенку. Маша подпевала на своем языке, старательно нажимая клавиши, создавая свой диссонансный аккомпанемент. Потом они танцевали – Анна кружила смеющуюся дочь по комнате, ее легкое платье развевалось, коса раскачивалась. А вечером, перед сном, Анна брала Машу на руки, чувствуя тепло маленького тельца, его доверчивую тяжесть. Она садилась в кресло-качалку. Маша, устроившись у нее на коленях, сонно тыкалась носиком в мягкую ткань платья в районе груди. «Мама...», – требовательно шептала она, и Анна расстегивала блузку. Ее грудь, полная и белая в мягком свете ночника, была символом покоя и жизни. Маша приникала к ней, ее дыхание становилось ровным, сосательные движения – ритмичными. Анна гладила ее мягкие волосы, напевая тихую колыбельную – русскую или китайскую, из своего детства. В эти мгновения весь мир сужался до них двоих, до этого тихого ритуала любви. Анна чувствовала, как тепло молока уходит к дочери, как ее собственное тело, изуродованное лагерем, но выжившее и расцветшее, дарит жизнь. Глядя на ресницы Маши, трепещущие на щеках, на ее доверчиво приоткрытый ротик, Анна мысленно обращалась к Якову: Видишь? Наша дочь. Наше чудо. Она жива. Она растет. Она похожа на тебя. Мы живы. Мы ждем. Семья Штольман обожала Машу. Платон мог часами носить ее на плечах по саду, показывая цветы, птиц, размеренно объясняя устройство фонтана. Он рассказывал ей сказки, которые когда-то рассказывал маленькому Якову. Для него это было путешествие в прошлое. Елизавета Алексеевна была неиссякаемым источником нежности: пекла свои знаменитые пирожки (которые Маша упорно называла «пиляжками»), шила и покупала платьица, читала сказки тихим, убаюкивающим голосом. Жанин, ее муж Роберт и их дети – были для Маши любимыми старшими кузененом и кузиной. Воскресные семейные обеды в большом доме были шумными, веселыми, наполненными смехом детей, звоном посуды и ароматами домашней еды. Маша носилась между всеми, всеобщая любимица. Анна наблюдала за этим, сидя за столом, ее сине-голубые глаза светились счастьем и легкой грустью. Иногда она ловила на себе взгляд Елизаветы Алексеевны – взгляд понимания и тихой солидарности в ожидании. * * * Ностальгия – тихий спутник эмиграции. Для Анны и Елизаветы Алексеевны, связанных невидимой нитью утраченного Харбина, она стала основой особой близости и совместного дела. Комитет Помощи. Кабинет Платона по четвергам превращался в штаб. Анна и Елизавета Алексеевна разбирали письма, списки, сводки. Новые беженцы из Китая – врачи, инженеры, артисты, домохозяйки – выброшенные политическими бурями на берег Австралии. Они нуждались во всем: жилье, работа, документы, просто человеческое участие. Анна использовала связи, наработанные в консерватории и через благотворительные концерты. Она договаривалась о временном жилье у знакомых из русской церкви, искала вакансии через Жанин, организовывала сбор одежды и предметов первой необходимости. Ее энергия была поразительна. Видя растерянные, напуганные глаза новых беженцев, она узнавала в них себя трехлетней давности. Она помогала им встать на ноги, как когда-то помогли ей. Русские Вечера. Это было сердце общины. Раз или два в месяц в просторной гостиной Штольман или в арендованном зале русской церкви собирались те, кто помнил Харбин, Шанхай, Тяньцзинь. Запах настоящего русского чая из пузатого самовара, которым виртуозно управлялась Елизавета Алексеевна. Горы пирогов с капустой, мясом, вишней – кулинарные шедевры эмигранток. И – музыка. Анна была душой этих вечеров. Она садилась за рояль. Звучали романсы – «Очи черные», «Дорогой длинною», «Бубенцы». Звучали вальсы, под которые кружились пожилые пары, вспоминая балы молодости. Звучали народные песни – заунывные, протяжные или озорные плясовые. Анна играла с душой, вкладывая в музыку всю свою тоску по ушедшему миру, всю благодарность за спасение, всю надежду. Глядя на эти часто седые, просветленные музыкой лица, на слезы, тихо катящиеся по морщинам, она чувствовала, что делает что-то очень важное. Это была не просто ностальгия. Это было сохранение памяти, культуры, связь поколений. Иногда к роялю подходил старичок с мандолиной или балалайкой, и рождалась импровизация. В эти моменты Анна чувствовала себя частью чего-то большого и вечного – великой русской культуры, выжившей в изгнании. Ее русая коса мягко покачивалась в такт музыке, голубые глаза были полны тепла и сочувствия. Она видела, как мужчины старшего поколения смотрят на нее с восхищением и нежной грустью, видя в ней воплощение той России, которую они потеряли. Дочь Платона и Елизаветы, Жанин, выросшая уже в Австралии, относилась к «харбинскому клубу» мамы и Ани с добродушным снисхождением. «Опять варитесь в своем прошлом? – смеялась она, заглядывая по четвергам в кабинет отца, где кипела работа Комитета. – Мам, Аня, идите лучше на пляж! Солнце, океан, серфинг – вот настоящая жизнь!» Жанин была типичной молодой австралийкой: энергичной, раскованной, немного бесцеремонной. Она работала преподавателем в университете, обожала серфинг, барбекю с друзьями и современное искусство. Но ее любовь к Анне и Маше была абсолютно искренней. Она водила Анну в кино на новинки, терпеливо объясняла австралийские реалии и сленг, дарила Маше немыслимые по яркости игрушки. Она была их связью с новой, динамичной Австралией, в которой им предстояло пустить корни. * * Красота Анны, ее талант, ее загадочное прошлое и теплая сила притягивали мужчин. В консерватории это были сокурсники вроде Томаса или старшекурсники, заглядывавшиеся на стройную фигуру с короной из русой косы. В русской общине – холостяки или овдовевшие мужчины, видевшие в ней идеал русской женщины – красивой, талантливой, хозяйственной, прекрасной матери. К ней подходили после концертов, звонили домом (Елизавета Алексеевна с улыбкой передавала трубку: «Анечка, тебе. Опять тот милый архитектор из общества «Родина»), пытались пригласить на прогулку, в театр. Анна была вежлива, но непоколебима. «Спасибо, это очень любезно, но я занята – дочерью, учебой, выступлениями». Ее отказы были мягкими, но в них чувствовалась стальная воля. Ее голубые глаза, обычно теплые, в такие моменты становились ясными и холодными, как горные озера, давая понять, что тема закрыта. Ее сердце и мысли были там – в далекой России, с человеком, который боролся за шанс добраться до них. Никакой другой мужчина не мог даже приблизиться к той крепости любви и верности, что она выстроила вокруг памяти Якова. Однажды вечером, сидя с Жанин на веранде за чашкой чая, наблюдая, как Маша гоняет по лужайке с Робертом и детьми, Анна услышала прямой вопрос: «Аня, скажи честно, – Жанин отложила книгу, глядя на нее пристально. – Тебе никто не нравится? Вот хоть капельку? Тот же Томас? Или этот архитектор Игорь? Он, кстати, очень симпатичный и успешный». Анна улыбнулась, но в ее глазах не было и тени сомнения. Она посмотрела на дочь, звонко смеявшуюся, такую похожую на отца. «Яна, – ее голос был тихим, но абсолютно твердым. – Если Яков… если он не вернется…» Она сделала паузу, пересиливая комок в горле. «Я не выйду замуж. Никогда. Маша и музыка – вот мое счастье. Мое сердце…» Она положила руку на грудь, ту самую, что кормила их дочь, символ ее любви и материнства. «Оно принадлежит ему. Я отдала его там, в том аду. Оно до сих пор с Яковом. Ждать его – это мой выбор. Единственно возможный для меня». Молчание повисло в теплом вечернем воздухе. Жанин смотрела на нее – на ее прекрасное, одухотворенное лицо, на сияние верности в глазах, на всю ее хрупкую и несокрушимую силу. Потом она встала, обняла Анну крепко, по-сестрински. «Он дурак, если не плывет к тебе со всех скоростей», – прошептала она хрипло, и в ее глазах блеснули слезы. Больше слов не было. Было понимание. И огромное уважение. * * * Анна стояла у окна своей комнаты. Солнце садилось, окрашивая залив в золото и пурпур. Внизу, в саду, Елизавета Алексеевна качала на качелях смеющуюся Машу. Звонкий детский смех долетал до нее. За спиной стоял рояль – ее друг, ее спаситель, ее крылья. Она прикоснулась рукой к теплой деревянной поверхности. Она была здесь. Живая. Любимая. Мать. Пианистка. Она носила в себе память об ужасе и любовь, что сильнее смерти. Она ждала. И пока звучала музыка, пока смеялась ее дочь, пока светило солнце над Сиднеем, надежда жила. Крылья, обретенные в музыке и материнстве, несли ее вперед. Она верила.