Последний переход

Жара ударила в лицо, как мокрая, тяжелая гиря. Яков Штольман замер на трапе «Эриданоса», опираясь на ржавые перила, его левая нога дрожала от напряжения после недели, проведенной в гулком, зловонном аду трюма за бочками с прогорклым маслом. Бангкок. Название звучало в его ушах как заклинание, как последний рубеж перед возможным спасением и возможной гибелью. Воздух был густым, обволакивающим, пропитанным запахами, от которых кружилась голова: сладковатая гниль тропической растительности, острый дымок древесного угля, рыбная вонь из портовых лавчонок, пряная пыль дорог и подспудный, едва уловимый запах человеческого пота тысяч людей, сбитых в кучу в этом плавильном котле. Он спустился по шатким доскам, каждый шаг отдавался болью в бедре, в спине. Левая рука, согнутая в локте и прижатая к туловищу, казалась чужеродным, бесполезным придатком. Пальцы в глубоком кармане поношенных брюк судорожно сжимали маленький холщовый мешочек – его последнее земное богатство. Три царских червонца. Тяжелые, холодные кружочки с профилем Николая II, отчаянно спрятанные, вывезенные и теперь – последний ключ к свободе. Порт Бангкока в 1952 году был какофонией жизни, невообразимой после серой, замерзшей тишины Владивостока и гнетущего гула «Эриданоса». Крики разносчиков на непонятном, певучем языке сливались с рёвом грузовиков, визгом лебедок, гудками катеров и плеском грязной воды о причалы. Длиннохвостые лодки, ярко раскрашенные, как экзотические птицы, сновали между громадами сухогрузов. Над всем этим висело ослепительное, безжалостное солнце, отражаясь мириадами бликов от мокрых камней, хромированных деталей машин и потных лиц. Люди – смуглые, невысокие, в легкой, часто потрепанной одежде – двигались с лихорадочной энергией. Яков почувствовал себя слепым кротом, выброшенным на поверхность в чужой, слишком яркий и слишком громкий мир. Его глаза, привыкшие к полумраку трюма и владивостокским туманам, щурились от света. Сердце колотилось, не только от жары, но и от первобытного страха: здесь меня могут найти. Здесь меня могут убить за кошелек. Здесь я ничего не понимаю. Он отшатнулся, едва не упав, когда мимо него пронеслась тележка, груженная корзинами с какими-то зловонными фруктами. Возница что-то крикнул ему вдогонку, смеясь. Яков ощутил прилив унизительной беспомощности. Он был мишенью. Его выбитый из колеи вид, неуверенная походка, бледное, покрытое испариной лицо с легкой асимметрией после инсульта – все кричало о нем как о легкой добыче, о чужаке, не знающем правил игры. Он судорожно ощупал внутренний карман пиджака – фальшивые документы на имя Яна Штольмана, апатрида, были на месте. Но какая бумажка спасет его от ножа в переулке или от дотошного вопроса полицейского, заподозрившего нелегала? Двигайся, Штольман, – прошипел он сам себе мысленно, заставляя правую ногу сделать шаг, потом еще один. Стоять – смерть. Двигайся как все. Куда? Ему нужно было золото превратить в деньги. Надежные деньги. Доллары. И быстро. Портовая зона кишела менялами, но это был мир теней, где обменять жизнь на пару лишних монет было проще простого. Он вспомнил бородача-грека, боцмана с «Эриданоса», с которым пару раз перекинулся словом в кубрике, куда его изредка пускал Иван, чтобы не сдох от духоты. Тот, хитро подмигнув, на прощание пробормотал: «Ищи Сорна. На причале угольном. Старик. Глаз кривой. Честен, как... ну, как может быть честен здесь. Скажи, от Николаса». Яков заставил себя слиться с потоком докеров, торговцев, матросов. Его взгляд, отточенный годами лагерного начальства и выживания, сканировал лица, вывески, улавливал малейшие детали. Он искал старика с кривым глазом. Жара давила, пропитывая рубашку потом за секунды. Воздух казался густым сиропом, которым трудно дышать. Каждый вдох обжигал легкие. Голова гудела. Левая нога ныла, требуя отдыха, но остановиться было нельзя. Страх – знакомый, почти родной спутник – сжимал горло, но теперь он был иным. Не страх перед системой, Марковым или лагерной проволокой, а страх перед неизвестностью, перед человеческой алчностью в этом кишащем муравейнике. Он нашел Сорна у полуразрушенного склада на дальнем угольном причале. Старик, похожий на высохшую, почерневшую от солнца и грязи корягу, сидел на ящике из-под снастей. Один глаз, мутно-голубой, смотрел куда-то вдаль, другой был прикрыт белесой пленкой катаракты. Рядом валялись ржавые инструменты и сеть с дырами. – Сорн? – хрипло спросил Яков, стараясь говорить четко, преодолевая спазм в горле. – Прислал Николас. Кривой глаз медленно повернулся, изучающе скользнул по фигуре Якова, отметив бледность, пот, скованность движений. – Грек? – хрипло выдохнул старик. Голос звучал как скрип несмазанных петель. – Да. С «Эриданоса». Сорн кивнул, жестом показал следовать за ним. Они прошли в тень склада, в полуразрушенное помещение, заваленное хламом. Запах плесени, пыли и чего-то мертвого висел в воздухе. Сорн уселся на другой ящик и протянул руку, не глядя. – Показывай. Яков, оглянувшись, вытащил холщовый мешочек. Рука дрожала. Он развязал шнурок и высыпал три червонца на свою ладонь. Золото блеснуло в луче света, пробившемся сквозь щель в крыше. Тяжелое, холодное, с профилем царя, который давно стал пылью, а его монеты все еще покупали жизни. Сорн взял один червонец, поднес к своему единственному зрячему глазу, покрутил. Потом резко ударил им о край ящика – чистый, звонкий звук. Понюхал место удара. Подержал на весу. Процедура заняла несколько томительных минут. Яков чувствовал, как пот стекает по спине, как сердце готово вырваться из груди. Подменит? Обманет? Позовет подельников? – Хороший металл, – наконец буркнул Сорн. – Царское. Редко нынче. – Он засунул руку за пазуху своей грязной рубахи и вытащил толстую пачку разношерстных банкнот. Доллары. Стерлинги. Местные баты. – Тысяча американских. По курсу. – Он отсчитал десять хрустящих стодолларовых купюр. Яков едва не охнул. Тысяча долларов! В 1952 году это были огромные деньги. В СССР на них можно было купить несколько автомобилей. Здесь, в Бангкоке, это была свобода. Или смертный приговор, если кто-то узнает, что у него столько наличности. Он взял купюры. Рука дрожала еще сильнее. Неужели честно? – Спасибо, – выдавил он. Сорн фыркнул, пряча червонцы куда-то на груди. – Не за что. Николас хороший капитан. Платит вовремя. Тебе – удачи. Не светись с деньгами. – Он махнул рукой, явно давая понять, что аудиенция окончена. Яков быстро спрятал деньги. Большую часть – глубоко в потайной карман, пришитый изнутри к брюкам на бедре. Еще пару сотен – в разные карманы пиджака, на мелкие расходы. Ощущение тяжести, опасности, но и невероятной возможности придавило его. Он вышел из полуразрушенного склада обратно в адскую жару порта, чувствуя себя одновременно богачом и мишенью номер один. Следующая задача казалась проще, но была не менее пугающей: добраться до Австралии. Легально. У него были документы. Была виза. Были деньги. Австралийское консульство. Мысль об официальном учреждении, о чистой бумаге, печатях, цивилизованных процедурах, казалась островком спасения после портового ада и трюма «Эриданоса». Он спросил дорогу у матроса с нейтрального шведского судна, говорившего по-английски. Тот, посмотрев на Якова с нескрываемым сочувствием (видимо, его вид говорил сам за себя), объяснил примерно и пожелал удачи. Дорога до консульства стала пыткой. Городской транспорт казался непонятным и опасным. Он пошел пешком, быстро поняв, что это безумие в такую жару. Поймал велорикшу, показав водителю адрес, написанный на клочке бумаги. Тот заломил цену втрое, видя растерянность иностранца. Яков, стиснув зубы, заплатил. Его болтало на ухабах по узким, шумным улицам, забитым людьми, машинами, велосипедами и какими-то трехколесными мотороллерами. Яркие вывески с непонятными письменами, золотые крыши храмов вдали, запахи жареной еды и сточных канав – все сливалось в калейдоскоп, от которого тошнило. Он чувствовал себя песчинкой, затерянной в чужой вселенной. Австралийское консульство оказалось невзрачным зданием в колониальном стиле, окруженным невысокой оградой. Прохлада вестибюля, вентилятор под потолком, запах воска и бумаги – глоток воздуха. Но ощущение чужеродности не покидало. Чистые стены, аккуратная мебель, секретарша за столом – все это казалось из другого мира. Мира, куда он так отчаянно рвался, но в котором не имел места. Он заполнил бланк, предъявил свой нансеновский паспорт, открыл страницу с австралийской визой. Чиновник, молодой, с бесстрастным лицом и острым взглядом, изучил документы. Его пальцы постукивали по столу. – Ян Штольман. Беженец. Апатрид. Родился в Риге... – Он поднял глаза, сравнивая фото в паспорте с лицом Якова. Фото, сделанное во Владивостоке, изображало человека лет на десять моложе, с менее изможденным, хотя и жестким лицом. Реальность была иной: глубокие морщины у рта и глаз, седина в висках, следы нездоровья. – Вы плохо выглядите, мистер Штольман. – Долгий путь, – хрипло ответил Яков, стараясь артикулировать четко. – Болезнь... в прошлом. Восстанавливаюсь. – Из Франции через... Владивосток и Бангкок? – Чиновник поднял бровь. – Необычный маршрут для беженца. – Война... границы... – Яков запнулся. Легенда, выверенная во Владивостоке, казалась сейчас хлипким карточным домиком. – Искал возможность. Работал где мог. В порту Владивостока, на судах... – Какая работа? У вас указано "сельхозработы" во Франции. – Временная. Подсобный рабочий. На разгрузке. – Яков почувствовал, как по спине ползет холодный пот, несмотря на прохладу кондиционированного воздуха. Его левая рука непроизвольно дернулась. Чиновник заметил движение. Его взгляд стал еще пристальнее. – У вас проблемы со здоровьем? Инвалидность? – Последствия... травмы. Старая. Работать могу. – Якову хотелось вскочить и бежать. Каждый вопрос был как нож. Он чувствовал себя преступником на допросе. Чиновник долго листал паспорт, сверял штампы, что-то записывал. Потом отодвинул документы. – Мистер Штольман, ваша виза в порядке. Однако ваш маршрут и текущее состояние здоровья вызывают вопросы. Нам необходимы дополнительные проверки. Гарантии трудоустройства в Австралии у вас есть? Средства на содержание? – Деньги есть, – быстро сказал Яков, доставая пару стодолларовых купюр из кармана пиджака. – Вот. Ищу работу. Любую. Физическую. – Он показал свою сильную правую руку. Чиновник даже не взглянул на деньги. – Наличные – не гарантия. Нам нужны подтверждения из Австралии. Контакты работодателя. Или спонсорское письмо. Без этого... – Он развел руками. – Процедура может занять недели. Месяцы. Отчаяние, холодное и липкое, охватило Якова. Месяцы! Он не мог ждать месяцы! Каждый день здесь – риск. Риск быть найденным. Риск заболеть. Риск быть ограбленным и убитым. Риск, что его нервы не выдержат. И самое страшное – риск, что там, в Сиднее, Анна... "Нет, не думать!" – Но виза же есть! – его голос сорвался на хрип. – Я могу содержать себя! Я должен... у меня семья там! Жена! Дочь! Чиновник смотрел на него без тени сочувствия. Профессионально. – Виза дает право на въезд, мистер Штольман, но не гарантирует его автоматически, особенно при наличии сомнений в благонадежности или возможности самостоятельного содержания. Без дополнительных гарантий... – Он покачал головой. – Я не могу вас пропустить. Вам следует предоставить запрошенные документы. Или... искать другие варианты. Следующий! Это было вежливое, окончательное "нет". Мир официальных бумаг и правил захлопнулся перед ним. Яков стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его последняя надежда на цивилизованный путь рухнула. Он машинально взял свой паспорт, сунул деньги обратно в карман и вышел на палящее солнце. Ослепительный свет ударил в глаза. Гул города оглушил. Он прислонился к стене консульства, закрыв глаза, пытаясь перевести дух. Другие варианты. Слова чиновника звучали как приговор. И как единственный выход. Он уже знал, что это значит. Портовые кабаки. Тени. Контрабандисты. Трюмы. Риск быть выброшенным за борт при первом же подозрительном шуме. Но другого выбора не было. Ожидание в Бангкоке было равносильно самоубийству. Вечер застал его в зловонном портовом кабаке под вывеской "Морская звезда". Воздух был сизым от дешевого табака, густым от запаха перегара, пота и жареной рыбы. Грохот какой-то восточной музыки оглушал. Яков сидел в углу, спиной к стене, как учил горький опыт. Перед ним стояла бутылка теплого пива – для вида. Ему еще алкоголя не хватало. Его взгляд метался по залу, выискивая "того самого". Он потратил несколько часов и несколько долларов на расспросы полупьяных матросов, пока один пожилой малаец, качавшийся на стуле, не кивнул на коренастого мужчину с лицом боксера-неудачника, сидевшего у стойки. Тот, по слухам, "решает вопросы". Звали его Бун. Яков подождал, пока Бун закончит разговор с барменом, и подошел, стараясь держаться как можно увереннее. – Мне сказали, вы... помогаете с путешествиями, – начал Яков по-английски, стараясь говорить медленно и внятно. Бун обернулся. Его маленькие, свиные глазки оценивающе скользнули по Якову. – Зависит от путешествия. И от пассажира. Ты на что, папаша? Больной вид. – В Австралию. Сидней. Быстро. – Яков опустил голос. – Очень быстро. Бун хмыкнул, отхлебнул из стакана что-то крепкое. – Быстро – дорого. Очень дорого. И некомфортно. Трюм. Или дыра под палубой. Как скот. Еды – чтоб не сдох. Воды – чтоб не изжарился. Риск? Огромный. Капитан нервный – за борт. Шторм – твои проблемы. Береговая охрана шумит – тебя в море. Цена – восемьсот долларов. Наличными. Сейчас. Яков едва не поперхнулся. Восемьсот! Из его тысячи! Это грабеж средь бела дня! Но торговаться было бесполезно. Он видел в глазах Буна холодный расчет. Этот человек знал, что у Якова нет выбора. – Слишком много, – попытался он. – Я инвалид, посмотри... – Он показал на свою скованную руку, сделал шаг, подчеркивая хромоту. – Я не помеха. Тихий. – "Как мышь в трюме", – горько подумал он. Бун фыркнул. – Инвалид – лишняя проблема. Или плати, или проваливай. Восемьсот. Не хочешь – найдешь дешевле. Может. – Он усмехнулся, показывая гнилые зубы. – Или сядешь на официальный пароход через полгода. Если доживешь. Яков стиснул зубы. Внутри все горело от унижения и бешенства. Он снова был в положении просящего, слабого, того, кого можно ободрать как липку. "Любой ценой." Слова, сказанные Анне в последнюю ночь в лагере, эхом отозвались в памяти. Любой. Даже этой. – Семьсот, – выдавил он. – И я исчезаю. Никто не узнает. Бун задумался на секунду, потом резко кивнул. – Ладно, старик. Семьсот. За твою покорность. Поработаю на свою карму. Деньги. Сейчас. Яков, оглянувшись, достал пачку купюр. Рука дрожала, когда он отсчитывал семь хрустящих стодолларовок. Каждая отрывалась от него как кусок плоти. Бун ловко схватил деньги, не считая, сунул в карман брюк. – Завтра. Рассвет. Причал 14, старый рыбный склад. Ищи лодку "Меконг". Будь один. Никакого багажа. Только ты. Опоздаешь – уплывем. Деньги мои. Понял? – Понял, – прошепелявил Яков. Голос едва слушался. – И запомни, папаша, – Бун наклонился, и его дыхание, пропитанное алкоголем и чесноком, ударило Якову в лицо. – Ты нелегал. Тебя нет. Ни звука. Ни шага без разрешения. Уснешь и захрапишь – выбросят. Заболеешь – выбросят. Шум поднимешь – убьют и выбросят. Договорились? – Договорились, – кивнул Яков, глотая ком в горле. Он снова продал свою жизнь и достоинство. На этот раз контрабандисту в вонючем кабаке. Остаток дня и всю ночь Яков провел в дешевой, вшивой ночлежке недалеко от порта. Комната была клетушкой с грязными матрасами на полу, пропитанная запахом немытых тел и дешевого опиума. Он не сомкнул глаз. Страх был его единственным спутником. Страх перед завтрашним плаванием. Страх перед Буном и его людьми. Страх, что его найдут здесь, в этой дыре. Но сильнее всего грызли сомнения, мучительные, как зубная боль, от которой нет спасения. Жива ли любовь, Аня? – мысль билась в такт стуку его сердца, гулко отдававшегося в тишине ночлежки. Прошло три долгих года. Три года ада для него. Три года... какой жизни для нее? Она молода. Красива. Умна. Талантлива. Она в Сиднее, в доме его родителей. В доме достатка, покоя. Она выжила. Ребенок выжил. Но что теперь? Неужели она, пройдя через кошмар лагеря и побега, не нашла утешения в чьих-то других руках? В руках достойного мужчины? Он вспомнил ее лицо в последние часы перед инсценировкой самоубийства у реки. Изможденное, с огромными глазами, полными ужаса и надежды. Ее слова: "А ты? Марков? Они убьют тебя!" И его ответ, выжженный в памяти навеки: "Живи. Просто живи. За себя. За ребенка. За меня. Я… я почти покойник. Неделя, месяц – не важно…" Он был абсолютно уверен тогда. Уверен, что умрет. Что его жертва будет полной. Но он выжил. Выкарабкался. Добрался сюда. А что теперь? Не явился ли он разрушителем ее нового, хрупкого счастья? Призраком из кошмарного прошлого? Зачем я лезу? Может, оставить их в покое? – шептал голос отчаяния где-то глубоко внутри. Уйти. Исчезнуть. Я умел это делать... Но другая часть души, более сильная, ожесточенная годами борьбы, рвалась вперед. Ребенок! Мой ребёнок! Он не знал его имени. Не знал, как он или она выглядит. Знает ли слово "папа"? Знает ли, что он вообще существует? Он ловил себя на том, что шептал возможные имена: Маша? Ваня? Лиза? "Анна… Ребенок… Люблю… Австралия" Мантра, молитва, единственное топливо, что гнало его сквозь боль и страх. Его левая рука непроизвольно дернулась. Он судорожно сжал колено правой рукой, пытаясь подавить спазм. Боль, знакомая и почти родная, пронзила тело. Он достал из кармана маленькую баночку с остатками горького снадобья от Милца. Выпил последние капли без воды. Горькая жидкость обожгла горло, но обещала минутное облегчение. "Еще немного, Штольман. Еще один шаг." Под утро, когда серый свет начал пробиваться в грязное окно ночлежки, его накрыла волна тошноты и головокружения. Последствия стресса, жары, снадобья и нечеловеческого напряжения. Он едва успел добраться до вонючего общего сортира. Его выворачивало, тело сотрясали спазмы. Он сидел на корточках, прислонившись к липкой стене, чувствуя полную опустошенность. Физическую и душевную. "Не сдохни сейчас. Не сдохни в этой дыре." Он сжал в кулаке камень с Амура – шершаво-гладкий, сероватый, с прожилкой. Его якорь. Его доказательство самому себе, что он – Яков Штольман, сын Платона и Елизаветы. "Держись. Ради них." Рассвет застал его бредущим к причалу 14. Бангкок просыпался. Над рекой стелился туман. Воздух был чуть свежее, но влажность оставалась удушающей. Он нашел старый, полуразрушенный рыбный склад. И лодку "Меконг" – потрепанное, выцветшее суденышко, больше похожее на баркас с навесным мотором. На борту копошилось несколько угрюмых мужчин. Бун стоял на причале. – А, папаша, жив, – бросил он без эмоций. – Давай, забирайся. Быстро. Подъем на борт был унизителен. Его неуклюжая попытка перешагнуть с причала на качающуюся палубу едва не закончилась падением в грязную воду. Один из людей Буна грубо подхватил его под мышки и втащил. Послышался сдержанный смешок. Яков молча стер грязь с лица. Калека. Слабое звено. Он привык. Его затолкали в крошечный кубрик в носовой части, больше похожий на чулан. Там уже сидели двое: худой, испуганный на вид парень лет двадцати и женщина средних лет с пустыми глазами. Места хватало только, чтобы сидеть, прижавшись друг к другу. Воздух был спертый. Бун заглянул в люк. – Сидеть. Молчать. Не высовываться. Еды дадут, когда дадут. По нужде – стучать. Не шуметь! – Он захлопнул люк. Наступила почти полная темнота, нарушаемая лишь узкой щелью у края люка. Загудел мотор. Лодка дрогнула и медленно отошла от причала. Яков прижал лоб к просмоленной стене кубрика. Началось. Последний переход. Путь до грузового судна, стоявшего на рейде, занял около часа. Переход с "Меконга" на борт большого, закопченного сухогруза под панамским флагом был еще одним испытанием. Якова, как мешок, перекинули по веревочной лестнице. Он упал на палубу, ударившись плечом. Над ним стоял незнакомый матрос, бритоголовый, с татуировкой якоря на шее. – За мной, – бросил он по-английски. – И тихо. Он провел Якова по лабиринту палуб, вниз, в недра корабля. В трюм. Но не в главный, а в какой-то боковой отсек, заваленный тюками и ящиками. Там, в узком проходе между грузом и бортом, был расстелен кусок брезента. – Твое место. Сиди. Молчи. Еду принесут. Воды. Не вылезай. Услышу шум – выброшу за борт сам. Понял? – Понял, – прошептал Яков. Матрос исчез, захлопнув тяжелую металлическую дверь. Яков остался один в полумраке, в грохоте работающих машин, в запахе мазута, ржавчины и чужого груза. Ад обрел новое измерение. Теснота была невыносимой. Воздух – тяжелым, маслянистым. Вибрация корпуса пронизывала все тело, отдаваясь болью в костях. Давило. Казалось, стены сходятся. Я на борту... Плыву... В Австралию... Мысль пробилась сквозь оцепенение. Из России... через Владивосток, Бангкок... в Сидней... Невероятность этого путешествия, его длительности, его цены, не укладывалась в голове. Он сделал это. Преодолел страх, боль, сомнения, систему. Он вырвался. Он был в нескольких днях плавания от Анны. От ребенка. От родителей. Глухой, протяжный гудок прорезал гул машин. Судно содрогнулось. Послышался скрежет якорной цепи. Вибрация корпуса усилилась, стала ритмичной. Они снимались с якоря. Начинали путь. Сквозь слой изъеденную временем перегородку он почувствовал, как гигантский механизм оживает. Ритм машин нарастал. И вот… едва заметное движение. Судно начало медленно, величаво отходить от рейда Бангкока. Он судорожно нащупал в кармане камень с Амура. Сжал его в правой руке так, что костяшки побелели. Прижал лоб к холодному металлу борта. Через щель ничего не было видно, только тьма и туман над уходящим берегом. Но он чувствовал. Чувствовал, как удаляется Азия. Последний рубеж старого мира. Мира тюрем, страха, прошлого. «Я еду. Ждите меня. Хоть ты… жди меня, Аня». И впервые за много лет его сон, наступивший прямо там, на холодном полу трюма, не был полон кошмаров. В нем смешались лишь гул машин, образ далекого солнечного берега и тихий шепот надежды.