Глава 12. Укол

С началом исполнения договора воздух в лаборатории, казалось, стал еще более удушливым, а тишина – еще более вязкой. Вместе с тяжелым дыханием Суйгецу, сидевшего на холодном кафельном полу, звучно падала, капля за каплей, кровь, попадая в очередную маленькую колбу через тонкий проводок, идущий к обмякшей руке Саске. Его глаза рассеянно схватывали поток собственный крови, быстро проходящий через тонкий канал. В такт холодному звону медицинских инструментов и гудению чакры Кабуто кружил вокруг тела Итачи, с мастерской аккуратностью испещренный тончайшими ровными линиями на голых участках кожи – несколько этапов из зловещего договора Жизненного Долга уже были пройдены. – Саске-кун, как самочувствие? – не оборачиваясь, с напускной заботой бросил через плечо ученый, заполняя молчаливо наблюдающую лабораторию коротким эхом. Кабуто еле слышно хмыкнул. За все время от подписания свитка, произошедшего полностью в такт его внутренней стратегии, было собрано уже половину материала. На секунду оторвавшись от кропотливой работы, его непроницаемые глаза снова ощупали холодильник, незаметно хоронившийся в углу. «12 колб с кровью, 7 см биоптата кожи, – с холодной расчетливостью перечислял собранное ученый, – один шприц костного мозга и…» Взгляд Кабуто вернулся к тела старшего Учихи. Его бледная кожа словно светилась изнутри под холодным светом ламп, подсвечивая вместе с тем грандиозность ситуации для лекаря. Поправленные пальцем очки блеснули, отражая невинное лицо Итачи. Саске, по-прежнему сидящий в одном положении, казалось, окончательно отдалился от окружающего мира. Брошенный Кабуто вопрос прозвучал словно из толщи воды, и сам Учиха безвозвратно тонул, уходя в темноту глубокого дна. Его глаза продолжали ловить потоки крови, идущие по проводу из его внутренней стороне руки, словно наблюдая рыб, бредших по водной толще и бесследно исчезавших. Он не заметил, как Кабуто тихо подошел к нему, забирая очередную до краев заполненную колбу, вставляя в катетер новую. Перед глазами Саске возник затуманенный вид больших очков, отражающих его самого – бледного, не выражающего ни единой эмоции. – Саске-кун, осталось совсем немного, – губы Кабуто необычно медленно проговорили фразу перед лицом Учихи, скривив невнятную улыбку и показав заполненную свежей кровью пробирку, словно в предупреждение. Затем ученый встал. С прежней отстраненностью Саске наблюдал, как перчатка, покрытая розоватыми пятнами и уверенно держащая ту же пробирку, ловко юркнула в карман. Пробирки больше не было. Учиха дернул бровью, вкладывая в это весь свой текущий запас энергии. Слабость все сильнее окутывала Саске, силясь опустить тяжелые веки. Резкая боль током ударила по его не туго перевязанному плечу, напоминая о заборе кожи в первый раз за все время. Вместе с этой молниеносной болью и образом пропавшей пробирки пришло осознание, молчаливо и резко: он отдает себя. Безвозвратно. Ради чего? Что-то заставило его поднять глаза на Карин и Суйгецу, сидевших неподалеку. Их прежняя напористость, так раздражавшая Саске все это время, сменилась пассивным присутствием, выражавшим полную безнадежность. Казалось, они и сами больше не понимали, какова их цель. Так почему они все еще здесь? «Я хотел, чтоб ты стал достойным шиноби… – вместе с приглушенным треском ламп и собственным сбивчивым дыханием Саске неизменно слышал голос Итачи, задыхающегося от крови.» Рука старшего брата тянулась ко лбу, соблюдая прежнее расстояние – несоизмеримо далекое для маленького Учихи, но все такое же привычное. Оправившись от щелчка, Саске неизменно видел в непроницаемом лице Итачи его смеющиеся глаза. «Брат, – Саске стиснул зубы, а затем прошипел от очередной волны боли, нахлынувшей его от сжатой челюсти, - у меня тоже будет своя тайна…» Прежде неподвижная тень в темном углу лаборатории зловеще двинулась при виде промелькнувшей алой пробирки, спрятанной в карман. Сощуренными, гневно горевшими глазами саннин наблюдал за филигранными движениями Кабуто, вонзившего тонкий, как волос, шприц в голову старшего Учихи. Очки Кабуто ярко блеснули, когда тот наклонил голову к телу, только распаляя в Орочимару внутренний огонь. «Чертов предатель, – саннин оскалился, – сразу с двоих!» Неясный страх пастью хищника захватил змеиного саннина. Сомнений больше не было: ассистент окончательно ушел из шаткого контроля, и прежняя исключительная вера в Кабуто обернулась для Орочимару ловушкой. Его взгляд направился к Итачи, мирно принимавшего любые операции Кабуто. Пытаясь обуздать волну бурлящего гнева, Орочимару стал анализировать ситуацию. Его бывший ассистент уже проделал часть операции, использовав уже собранный с Саске материал – тело Итачи уже должно было начать восстанавливаться, в чем не было никаких сомнений. Саннин окинул взглядом руки Итачи. Некогда испещренные ранами и застарелыми гематомами, они стали чище и принимали здоровый вид. Удивительная стойкость, подметил про себя Орочимару. И словно резким щелчком в его сознании возникло воспоминание: метка. Но если она будет тронута… «Не волнуйся, Кабуто-кун, – Орочимару метнул взгляд на Саске, сгорбившегося и бледного обычного, и усмехнулся, – все вернется обратно.» Вонзившийся, словно нож в масло, тонкий шприц быстро наполнял его широкий цилиндр красноватой бледной жидкостью, мерцающей в холодном свете комнаты. Было заметно, как капля пота мерно скатилась со лба Итачи, сверкнув и бесследно пропав. Суйгецу, поверженный и все еще связанный цепями из чакры, сидел на холодном полу, цепляя озлобленным взглядом все происходящее. Он давно оставил все попытки активного наступления не без доли напряжения в теле. Цепи, созданные напарницей, сжимали конечности и изрядно затекали. Шприц с заполненным неведомой жидкостью цилиндром быстро промелькнул перед глазами мечника, оставляя след молчаливого недоумения. Он метнул взгляд на Карин, бессмысленно разглядывающую свои ноги. Ее очки давно скатились к кончику носа, все еще не упав с них. – Эй, Карин, – выпалил Суйгецу, попытавшись двинуть рукой, но бесполезно, – ты что-нибудь чувствуешь? – он сощурился, повернув голову обратно к середине комнаты. – Что-нибудь… странное? – А смысл? – хрипло прошелестела куноичи, удивив мечника необычной для Узумаки реакцией. Она повернула голову, наконец показав Суйгецу измученное, до омерзения для него самого страдальческое лицо напарницы. – Мы все равно ничего не сделаем. Придурок. Суйгецу скривился. Да что с ней стало?! – Это ты говоришь, Карин? – прошипел Суйгецу, сделав резкое движение руками, словно желая их развести. – Что, хочешь просто так задницу отсиживать, когда тут обряд смерти происходит?! – А ты что тогда делаешь? – глаза Карин с укором сощурились, а губы надулись. – Не запри ты меня в этих оковах, – мечник показательно поднял связанные руки и ноги, – точно бы все разнес! – Суйгецу оскалился. – Сама же меня и остановила, тупица! Между ними повисло молчание, вязкое и сверлящее мозг. Внезапно Суйгецу почувствовал, как ноги освободились от сковывающего груза: сложив одной рукой печать, Карин убрала цепи. – Потому что ты цирк устроишь, – тихо буркнула Узумаки, наконец поправив скатившиеся очки и с такой же укоризной посмотрела на мечника. Только сейчас Суйгецу заметил застывшие в ее глазах слезы. Слезы бессилия. – Даже если я скажу, что чакра Итачи стабилизируется, – Узумаки повернула голову вперед, ее красные волосы, взъерошенные и запутавшиеся, спадали с плеч, – это все… Суйгецу задумчиво смотрел на Кабуто, готовящего очередной шприц. Вместе с четко выверенными движениями резиновых перчаток мечник почувствовал укол горечи, острый, как само острие этого чертового шприца с непонятной жидкостью. – Если уж так, – кинул Суйгецу, не отводя взгляд, – то зачем ты тут сидишь? Рядом раздался тяжелый вздох. – Я не знаю… Голоса Хеби все также отдаленно звучали для Саске, борющегося с накатывающей его пустотой. Устав наблюдать за движущемся потоком крови по тонкому каналу, Учиха усилием воли поднял голову, пытаясь убрать пелену морганием век. За этой пеленой его глаза, черные и стеклянные, увидели, как зловещий инструмент в руках низко нагнувшегося к лицу старшего брата Кабуто силился приблизиться к… глазам? Учащенное дыхание стало удушать, покрывая тело Учихи холодной испариной. Кровь, алая и свежая, стала быстрее перекачиваться к колбе. Он опустил глаза к полу, не желая больше видеть эту картину. Саске попытался поднять свободную руку, чтобы дотянуться – но безрезультатно. Он был слишком далеко. Слишком опрометчив. Казалось, вся его суть, его существование сузились до размера горошины, видимой через тонкую легкую соломинку. Суйгецу был прав. Тончайшая иголка шприца, что без единого содрогания в руке приближалась к аккуратно распахнутому замутненному глазу Итачи пальцами Кабуто, безжалостно зашла в роговицу, сопроводив точное движение победной улыбкой. Он выиграл. Даже гения величайшего клана. Однако улыбка, подобно волной в шторм, смылась, и Кабуто внутренне сжался, парализовавшись на мгновение. Тихое шуршание. Ожившая рука сжала свободно свисающий белый халат ученого, хрустнув костями. Все это время спавшие веки широко распахнулись, блеснув ярким красным светом в линзах ошеломленного Кабуто. Рука лекаря дрогнула под эмоциональным ударом. От резких звуков и вида схватившей халат руки Суйгецу вздрогнул, силясь подняться на ноги, но безуспешно скользил ими. – Это что за укол такой, черт возьми?! – вскрикнул мечник, нагнувшись всем телом к ученому, замершему над лицом старшего Учихи, и будто в ожидании реакции повернул голову к Карин. Куноичи подняла голову и замерла, приоткрыв рот. Шприц застыл в роговице, оставаясь пустым. Лекарство? Или анализ? Неведомая зверская сила вне воли Узумаки ударила по ее телу, оставляя за собой глубокую жгучую дрожь. Пульсирующая и огненно-рыжая, она оковала существо Карин, перехватывая дыхание. Вмиг тело Кабуто затрясло в судорогах, кое-как сдерживаемых им самим. Изо рта пенилась слюна, угрожая потечь вниз. – Да что за?... – Суйгецу, завидев состояние Кабуто, стал яростно вырываться. – Да что с тобой, чертов псих?! - Не волнуйтесь, Саске-кун, Суйгецу-кун, Карин-чан, – отозвался ученый, борясь с комом, застрявшим в горле, от чего фраза была слегка хриплой, – всего лишь реакция нервной системы на стимул… Запрыгавшая обжигающая чакра, которую чувствовала Карин даже без напряжения «слуха», на несколько секунд словно-таки поглотила уже знакомую чакру Кабуто. Пальцы Карин нервно вздрагивая, и лицо, прежде лишенное жизни, теперь улавливало каждый поток энергии. – Он… – оправившись от шока, куноичи резко повернула голову к Саске, также поднявшему голову на внезапные звуки. Его глаза, округленные, но все такие же пустые, молча смотрели на происходящую картину. Сила, пусть и напоминающая чакру Саске, была не его. Спустя несколько мгновений рука в свежей резиновой перчатке снова дрогнула, но увереннее, чем раньше, под звуки звеняще треснувшего стекла. Линзы очков, исчерченные на мелкие осколки, отражали мерно опустившиеся веки в каждом из них. Легкая улыбка Итачи искривилась за полосами треснутых линз, бесследно исчезнув с лица. С каждым движением Кабуто Суйгецу все более усиленно стал вырываться, грозными криками приказывая Карин освободить его из оков. Узумаки, сосредоточенно прислушиваясь, нервно сглотнула слюну. Ее язык будто онемел перед тем, что она чувствовала. Кабуто, словно не обращая внимания на потрескавшиеся очки, самозабвенно продолжал вонзать шприц в глаз, остановившись на треть. Спиной, облаченной в халат, скомканный на уровне руки старшего Учихи, он ясно чувствовал на себе взгляды. Ученый широко ухмыльнулся. Уголки губ еле видно дрожали. Мелкие капли пота, обжигающе горячие, скатывались с шеи Кабуто, падая на одежду Итачи, на кушетку, на перчатки, спадая и пропадая. Тонкая красная струя пошла от ноздри ученого, смешиваясь с прозрачным потом и создавая на кафельном полу лужу, увеличивающуюся с каждой секундой. Саске, завороженный ошеломляющей до глубины прежде спящей в нем души картиной, увидел еле заметный ярко-красный отблеск в розоватой луже. – Б-брат… – шепотом проскрипел Учиха, охваченный не то ужасом, не то шоком. Цилиндр шприца медленно наполнялся жидкостью, густой и с глубоким алым цветом. Совершенно не поняв, что происходит, напряженный Суйгецу следил глазами за этой жидкостью, впуская в себя откуда-то приходившее чувство тревоги. Он тут же услышал, как чья-то рука глухо обо что-то ударилась. – Он берет… Концентрат… – тихо прошипела Карин, сжав руки в кулаки. Красный след от ладони остался на ее бедре. Концентрат? Суйгецу метнул взгляд на Саске, застывшего в немом удивлении. Прежде совершенно пустые, в них впервые за всю долгую миссию заплясал еле заметный, однако яркий огонек. «Доигрался ты, псих…» - Я… монстр… концентрат… - к изумлению всех, губы прежде спокойного ученого, теперь обливавшегося потом и кровью, лепетали еле разборчивые слова. – План…

***

Острие шприца, самого удобного и функционального, в мгновенье утонула в ярком узнаваемом ярко-алом цвете. Нестираемым световым следом перед взглядом осталось очертание мангекё шарингана, легко узнаваемого всеми шиноби, затем исчезнув в полную темноту. За зловещим звоном в ушах он погряз в незнакомую тишину. Яркая вспышка света, словно сильный прожектор, до боли слепил и резал глаза, несмотря на большие очки. Он умер? Нет. Он не мог умереть. Он был слишком нужен другим. «Кабуто…» Ученый не понимал, открыты ли его глаза или закрыты. Моргнув, он все так же боролся со слепящим холодно-лабораторным светом лампы, словно он лежал на кушетке в операционной. Операционной? При попытке двинуть рукой что-то крепкое неизменно сдерживало их, сдавливая своей нетвердой и ощутимой поверхностью кисти. Кабуто чувствовал, как кровь по венам нещадно пульсирует под давлением, отдавая в предплечье. Время шло удушающе медленно. Или слишком быстро? Кое-как справившись с адаптацией к свету, сетчатка стала улавливать смутные очертания. В такт тяжелому, сопящему дыханию и нервному пульсу, отдающему в шее, перед ним явился вид знакомого светильника, круглой и с большим количеством маленьких лампочек, создающих гипнотический водоворот. Кабуто охватил холод, мурашками прошедший по всему телу. Спина почувствовала поверхность – ледяную, неприветливую, слегка шуршащую под ним пеленкой. Оглушающая тишина будто по какой-то программе сменилась режущим слух лязгом металла, глухими стуками и мерными цоканьями о кафель, сменяя друг друга и создавая целую гипнотизирующую музыкальную композицию. Поняв, что конечности недоступны для него, Кабуто повернул голову с необыкновенной легкостью. И застыл в леденящем ужасе. Операционный стол. Инструменты – все знакомые ему и будто бы взятые из его же драгоценной лаборатории – лежали точно в ряд, сантиметр в сантиметр, пугая своей точностью. Поблескивая, они отражали нечто движущееся неподалеку. Ученый, сам того не понимая, издал едкий смешок, ушедший в ослепительную пустоту сцены. Кабуто вырубился в такой ответственный момент? Не может быть. Это лишь сон. Цок-цок. В такт шагам нечто приближалось, поглощая блеск металла. Бледная белая рука уверенно протянулась к скальпелю, мягко обхватывая его тонкими змеиными пальцами. – Всегда знал, что ты самый стойкий экземпляр… Смешная абсурдность происходящего вновь сменилась холодным ужасом, прошедший испариной на лбу. Рот приоткрылся в попытке издать звук, но вышло лишь невнятно прохрипеть. Орочимару. Опять он. Не поворачивая головы, ученый застыл, бессмысленно всматриваясь в безжизненный металл. На секунду ему показалось, как блестящая поверхность отразила яркий алый свет. Снова он. Рука, сухая и бледная, потянулась к голове, мягко обхватив ее за волосы. Пальцы еле коснулись кожи головы и лица, обжигая. Поморгав, Кабуто увидел перед собой лицо. Белое и вытянутое, исчерченное черными длинными волосами, на нем скривилась насмешливая улыбка. Он насмехается? Возмущение легко перекрылось нахлынувшим его осознанием, сложенным из паззла деталей всей картины. Операционная. Инструменты. Его (!) Пеленка. Связанные руки. Лампа. Орочимару. Пульсация в венах отдавала глухим стуком в ушах. Дрожь, глубокая и всеохватывающая, поглотила ученого. – Кабуто-кун, – голос саннина медленно растекался, словно парализующий яд, – еще рано просыпаться… Перед лицом его учителя, не снимавшего омерзительную улыбку, возникло яркое густое пятно. Колба. Заполненная до краев алым цветом. Это его. Все его. Орочимару облизнул губы языком. «Нет…» – Твой вклад, – мерцающая в холодном свете жидкость переливалась в колбе под легким дразнящим движением тонких пальцев, – всегда был ключевым. Длинный рот издал глубокий, бьющий по ушам смех. «Это мое… исследования…» Отходя от паралича, Кабуто предпринял попытку выбраться, судорожно шевеля конечностями, шеей. Он стиснул зубы до скрежета. Словно попавший в ловушку зверь. – ОРОЧИМАРУ! – отчаянно прохрипел Кабуто, подняв голову. – Этот научный шедевр, – не обращая внимание на крики своего ассистента, проговаривал Орочимару, каждым словом словно ножом вычерчивая в Кабуто шрамы, – будет идеальным катализатором… – лицо саннина стало удушающе близко, – для моего возрождения в твоем теле, Кабуто-кун. Издав невнятное и сорвавшееся в писк «Нет!», Кабуто судорожно хватал дрожащим ртом воздух. Холодный пот звонко падал на поверхность кушетки. – Это… МОИ… ИССЛЕДОВАНИЯ! – верещал Кабуто, погружаясь в алую пустоту. – МОИ! Я НЕ… СОСУД!! Отчаянные крики утопали в багровом свечении. Лицо Орочимару распадалось на черные куски, один за другим превращавшимися в перья, большие и невесомые. Злостное карканье раздалось в ушах ученого, мокрого от пота. Дрожащее тело не могло двинуться и на шаг, плавая в собственной безнадежности. Карканье не прекращалось, прорезая слуховой проход изнутри. «Ты… шел… за ним… - глубокий, словно из недр земли, голос аккомпанировал гласу птиц, искажаясь и прерываясь глухим кашлем, - и ты… получишь… что… хотел…» Голос прервался, резко обрубив любые звуки в неведомом багровом пространстве. Осознав происходящее и отходя от шока, Кабуто откашлялся – от криков и бушующих эмоций пересохло горло. Он посмотрел на свои руки, все еще дрожащие, словно от мороза. Он получит.. Это? «Эта сила… поглотит тебя… изнутри… – словно приговор, тот же голос, еще более искаженный и слабый, словно затухающая свеча, прозвучал в замороженном сознании Кабуто.» – Чертов… ИТАЧИ! – прокричал в пустоту он и резко двинулся так, что очки упали в алое небытие. Звук упавших очков, проглоченных бездной, растянулся до звучного скрежета, перешедшим в треск лабораторных ламп. Холодный пот, менее осязаемый, шел по спине. Рука в перчатках. В перчатках – шприц. Такой же легкий и функциональный. Поблескивающая в бледном свете иголка предательски дрожала в нескольких миллиметрах от красного глаза. «Это просто… гендзюцу, – пронеслось в голове ученого, все также стоявшего в лаборатории. Вспотевшей насквозь спиной он по-прежнему чувствовал на себе взгляды других. В том числе Орочимару.» В высушенном горле Кабуто застрял ком, не давая спокойно дышать. Под судорожное и прыгающее дыхание глаза ученого с маниакальной внимательностью ощупывали лицо Учихи. Его глаза, кровоточащие и болезненные, были распахнуты, ознаменовывая вхождение в ад. – Это что за укол такой, черт возьми?! – где-то издалека раздался полный возмущения голос, утонувший в оглушительном треске лампы. Дрожащий в руках шприц на секунду отпрянул от глаза. Сознание ученого сузилось до его холодного острия и смутного лица саннина в свете операционной лампы, словно глядящего из глубины этих красных шаринганов. – Нет… – тихо пролепетал Кабуто, стиснув зубы. Скупая мелкая слеза скатилась по его щеке, смешавшись с потом. Направив в это «нет» всю свою оставшуюся энергию и решимость, ученый направил тонкую иглу в глаз Итачи, кое-как справляясь с дрожью в мокрой от пота руке в непроницаемой перчатке. «Ты… думал… это… всё?» Вместе со зловещим, искаженным слабостью рокотом Учихи Кабуто, удрученный и озлобленный, был поглощен в багровый зыбкий туман. Запах спирта и препаратов смешался со стойким запахом крови, осязаемый на языке. Вместе со знакомым сверлящим карканьем багровое пространство из черного водоворота черных перьев превратилось в тьму. Очередное гендзюцу. Белая, кристально чистая керамическая раковина. Словно по щелчку, тонкая, но уверенная струя чистой воды громко полилась из отполированного крана, смешиваясь с темной, кусками опадавшей от ученого кровью, окрашивая белую керамику в розоватый цвет. Кабуто почувствовал свои ноги. Стопы уверенно держали его на земле. Он свободен! Все его тело вмиг охватило радостной возбужденностью. Наверное, поэтому ноги и держащиеся за холодную раковину руки казались легкими, словно перо. И удручающе полыми. Купаясь в собственном ощущении свободы, Кабуто вдруг вздрогнул. По щеке катилась теплая жидкость, скатываясь в розовато-красный водоворот, исчезавшего в глубине слива. Красные капли безжалостно смешивались с водой, оставляя за собой их последний звон. Кровавые слезы? Кабуто громко усмехнулся. Звук эхом раздался по приглушенно освещенному помещению. – Глаза… – вырвалось все так же хрипло из горла ученого, и он медленно поднял голову, вместе с тем поднимая обе руки к глазам. Зеркало. Такое же отполированное, как и все в этой ванной комнате. Клокочущее и злорадное чувство удовлетворения вмиг сменилось холодным недоумением. Перед ним – не он. Черный, бесформенный силуэт. Еле видны лишь очертания нечеловеческих тонких рук, тянущихся к алым огонькам на месте глаз. Вместо трех томоэ, знаменовавших безоговорочную победу, на месте алых глаз зияла пустота. Кто… это? Судорожно моргая и справляясь с поднимающейся из глубины дрожью, Кабуто с силой ухватился за раковину, вглядываясь в силуэт. Липкая, ледяная паника поглощала все его существо. Звон в ушах приглушался с будто приближающимся звуком все еще идущей из крана воды, превращаясь в назойливое жужжание. – Это… Я! – прошипел Кабуто в свое отражение, хватая рукой свое лицо. Вместе с цепко схваченными пальцами темные куски плоти легко отпадали и таяли в руках, становясь багровой жидкостью. Капли текли сквозь пальцы, орошая пол мелкими красными пятнами. Кусок за куском, он вырывал свое лицо в надежде найти в этой адской мантии свое отражение. Вырезанная в форме глаза алая пустота будто с укором смотрела него, насмехаясь и противореча его страданиям. Судорожно дрожащие руки обрывали куски плоти из лица, оставляя за собой лишь пустоту, груди, в которой стала зиять огромная дыра, ног, что, казалось, больше не держали его с землей. Зеркало, отражающее картину, окрасилось в багровый. Капли мерно стекали вниз, пропадая в небытие. В оглушенном плаче Кабуто даже не заметил, как некто стоял за ним в приглушенном, казалось, еще более бледном свете, молча наблюдая. – УБЛЮДОК! – рев, который должен был резко отчеканиться от стен эхом, вырвался в глухой хриплый кашель. – ПРЕКРАТИ! «Ты… ли… это?» – Я! Тошнота силилась вырваться из Кабуто, с силой зажмурившего глаза. Потерявшись в пространство и не чувствуя собственного тела, ученый стал бешено вертеть головой, только усиливая тошноту. Лишь пенящаяся из открытого в немом ужасе рта слюна соединяла его с собственным существом. «Кто… ты… без… них?» Не успев прохрипеть свой последний ответ, чья-то темная рука с ударом оттолкнула его лицо, оставив за собой невнятные голоса, смешанные с карканьем. – Да что за?! Да что с тобой, чертов псих?! – голос, приглушенный и такой же далекий, с резкой головной болью вернул ученого, мокрого и дрожащего, обратно в лабораторию. Нет-нет. Это просто видение. Это он. На миг в сознании, расколотом на тысячи осколков, возникло резкое желание посмотреться в зеркало. Ком, прежде застрявший в горле, стал иметь металлический привкус, распространяющийся по всей ротовой полости. Хотелось убежать. Однако дело еще не сделано. Уже не различая сон и реальность, Кабуто из последних сил выдавил из себя фразу: – Не волнуйтесь, Саске-кун, Суйгецу-кун, Карин-чан. Это всего лишь реакция нервной системы на стимул… Шприц. Алые глаза, смеющиеся над ними, но не выражавшими ничего. Игла в роговице. Ученый знал: это было не все. «Скоро… все… прекратится… если…» – ЕСЛИ ЧТО-О?! – эхо потерявшего все ориентиры Кабуто ушло в неизменный багровый, на этот раз еще более густой туман. Он был повсюду. Проникал в каждую клетку, словно анестезия разлагающейся души. Карканья больше не было. Громкое исступленное дыхание вырвалось последним глубоким выдохом и оборвалось на мгновение. Пустая лаборатория. Привычные светодиодные лампы, треск которого как никогда теплом отдавался в сердце Кабуто. На его лице появилась широкая улыбка. Те же колбы. Холодильник. Полки. Столы. Все его. Он здесь. Вместе с облегченным смешком его глаза, серые и потускневшие от усталости, упали на маленький столик, где обычно покоились его драгоценные инструменты. Инструментов не было, зато на мягкой подстилке лежала колба. Яркая и режущая глаза, жидкость маняще мерцала мелкими белыми крапинками, словно живая. Он жадно схватил колбу, крепко сжав ее в руке до мелкой трещины в стеклянном вместилище. В тусклом свете в колбе отражалось его сияющее лицо за большими круглыми очками. Кабуто резко поднял глаза и огляделся, словно в поисках чего-то жизненно важного. А уцепившись взглядом, выдохнул. Белые клетки в аккуратно подписанных банках пульсировали, доказывая свое существование. – Мадара-сан, – тихо проговорил Кабуто, словно молитву, и сжал колбу в руках еще крепче, – все в силе. Торжественная фраза, будто бы брошенная непосредственно к обращенному, прервалась неведомым толчком, вызвавшим ноющую, нестерпимую боль в правом боку. Вздрогнув от неожиданности, Кабуто стал судорожно смотреть на место, где болело, ощупывая его. На его глазах, сопровождая точечной и резкой, как нож, болью, из-под ребер с треском порванной кофты под усиливающийся стон ученого сформировалось лицо в одноглазой маске. За ее отверстием в темноте блеснул алый огонек, словно в знак пришедшего ужаса. – М-Мадара-сан?! – пролепетал Кабуто дрожащими губами. Серые глаза ученого выражали неподдельный шок. Колба с алой жидкостью упала с обмякшей ладони, отскочив об кафельный пол и укатившись за столик. – Чертов ребенок! – гневный голос мужчины в маске уколом пронзил сердце Кабуто, породив искреннее недоумение реакции. – И это ты говоришь, что все в силе, Кабуто? – Я… - выдавил из себя в ответ ученый, а затем резко оскалился. Да как он смеет так говорить с тем, кто является важной частью Плана?! – Мадара-сан, я выполнил все, о чем вы просили! – Все, что я просил? – алый глаз презрительно сощурился. – Из-за тебя я потерял тело Учихи Итачи, когда ты просиживал задницу рядом с резиденцией! – гневный голос срывался на крик. – Зецу потратил свои клетки, а ты наивно отдал тело твоему любимому учителю! Это ты называешь «выполнил все»?! Недоумение сменилось в Кабуто кипящим гневом. Он ловко поправил пальцем очки. – Мадара-сан, извините, но вы явно преувеличиваете! – как можно более сдержанно прорычал Кабуто, разводя рукой. – Моей задачей было добыть части силы Учих, и благодаря вам эта сила теперь в моих руках!.. – ученый вдруг оборвался и застыл, вспомнив, что колба вывалилась из рук. – Ну, и что? – заметив колебания Кабуто, Мадара усмехнулся. – И где же твои наработки? Ученый упал на колени, судорожно ища глазами потерянную колбу. Она должна быть здесь. Должна быть. Под кушеткой, под столиком для инструментов, на полках – нигде не было заветной колбы. Под едкий унизительный смех Кабуто рыскал по самым укромным местам кабинета, пытаясь успокоить вырывающееся с сипом дыхание. – Здесь… оно было здесь… – Молокосос! – взревел Мадара из бока ученого, и вмиг Кабуто согнулся под резкой болью в животе. Хриплый кашель вырвался из горла. – Ты думаешь, я не догадался, что концентрат был только для тебя самого? – он ненадолго помолчав, оглушив Кабуто его же собственным сбивчивым дыханием. – Уходи и не возвращайся, идиот. – Но… – голос задрожал и сорвался. Он был у цели. У него клетки! – Древесные… клетки! – Кабуто резко вскочил из согнутого положения, подойдя к банкам с пульсирующими клетками и показывая содрогающимися руками на живую часть плоти. – Они у меня! – сбивчиво доказывал Кабуто, сглатывая слюну. – Мы создадим целую армию! – Я сказал, – голос Мадары звучал словно смертный неотвратимый договор, – ты нам больше не нужен, Кабуто. В приступе удушающей, словно чья-то широкая ладонь вокруг пульсирующей беззащитной шеи, паники Кабуто издавал невнятные стоны. Сердце грозило выпрыгнуть из груди. Резкая, уже знакомая боль словно прорезала другой бок, от чего, ослепленный секундной белой вспышкой, ученый покосился, упав на стол с колбами, пошатнувшимися с угрожающим звоном. Дрожащие в судороге руки до хруста в последней надежде держались за край стола. – Как эгоистично, Кабуто-кун, – медленно опустив голову вниз, Кабуто увидел, как из другого бока в порыве ослепляющего гнева выросла голова змеиного саннина, криво улыбающегося. – Работать с кем-то втайне от своего учителя… Так неблагодарно. – Твой мелкий ублюдок ни на грамм не продвинулся, – режущий сердце голос Мадары прервал тягучую, такую же зловеще-осуждающую речь Орочимару, – так что отдаю его тебе. Отдает? Ему? В прозрачной пелене серых глаз Кабуто бледное змеиное лицо запрыгало в громком приступе смеха. – Раз даже сам Мадара говорит такое, – смаковал каждое слово змеиный саннин, оправляясь от истерического смеха, – то эта бездомная собака уже не нужна даже мне! Бездомная собака?! Прозрачные капли, теплые и соленые, стекали с щек, оставляя тонкий след, попадали в хватающий спертый воздух лаборатории рот, смешиваясь с противным до тошноты металлическим привкусом. – Я… – Ты просто расходник. Свободен, – в пелене нестерпимо идущих слез глаз Мадары мигнул, словно отдаленный маяк в ночной пустоте. – Я… – Бездомный щенок. Как жаль, – вслед за ним Орочимару проговорил каждое слово, пригвоздив плачущего Кабуто к ледяному кафельному полу. Его руки со скрипом соскользнули со стола, и банки с пульсирующими клетками с грохотом упали, вылив холодное содержимое на голову скрюченного на полу ученого. С отчаянным криком вода залила уши, глаза. Капли жидкости для клеток быстро стекали по волосам, звонко отстукивая свой последний марш по кафельному полу. От едкого запаха коры и сгнивших листьев Кабуто самопроизвольно стошнило. – Мама… – сам того не понимая, пролепетал Кабуто, всхлипывая и выплевывая остатки вышедшего наружу. – Помоги… мне… Словно последний гвоздь в крышку гроба, огромным червяком, прогрызающим себе как можно больше пространства, в нижней части живота прошла волна очередного приступа боли. Болевшее от криков горло ученого издавало лишь хрип. Через чудом не сломавшиеся от падения очки глаза Кабуто, затуманенные непрекращающимся кошмаром, будто издалека наблюдали, как из пуповины возникает очередное лицо. Невинное и светлое, оно смотрело на него до горечи знакомыми зелеными глазами через круглые очки. Светло-русые локоны были спрятаны под белым капюшоном, пахнущим домом. Сердце, бешено колотящееся, оборвало свой ритм. Улыбка расплылась на лице ученого. Мама. Она пришла к нему. Но что-то было не так. Глаза, прежде мягко и с любовью глядящие на Кабуто, померкли за прозрачными линзами, став двумя блеклыми щелками. Лицо, каменное и непроницаемое, глядело на своего сына с непомерным разочарованием. – Кабуто, – знакомый голос колол в груди, наваливая чудом ожившие далекие воспоминания о приюте. – Ты чудовище. – НЕТ! – окутавшая его очередная волна дрожи превратилась в рев раненого зверя. – Я НЕ МОНСТР, МАМА! – Ты был хорошим мальчиком. А теперь умри. Голос мамы, теперь подобный голосу дьявола, отдавался громким эхом в голове Кабуто. Не помня себя, он схватил голову руками, впиваясь ногтями в кожу, и стал перекатываться по полу с истеричными криками. «Умри.» – НЕТ! Я… ЯКУШИ… КАБУТО! – рев сорвался, став очередным хрипом. – Я УЧЕНЫЙ! МАМА! Щелчок. Треск стекла, оглушительным скрежетом раздавшийся у лица. Багровый туман. Легкое шуршание, принесшее за собой мертвую тишину. «Теперь… достаточно… Кабуто…» – ХВАТИТ! – хрипел Кабуто, не отрывая рук с головы. – Я больше… не могу… – его голос оборвался. Зажмурившийся от страха и ужаса Кабуто не заметил, как темный силуэт с горящими красными глазами, легкий и словно увядающий, стоит над лежащим ученым. «Каждое… твое… слово… будет ключом… к выходу, - усталый и охрипший, как сам Кабуто, голос отзывался эхом в ушах. – Расскажи… о своих… планах… и ты… будешь… свободен.» Планах?.. Темнота за зажмуренными глазами ученого только усиливала безжизненную тишину. Во рту, словно зловеще повисшее воспоминание об ужасах, оставался сладковатый привкус гнилых листьев. – Я… монстр… – глаза, уставшие быть в темноте, приоткрылись, смотря на искаженное и испещренное линиями багровое пространство. – План…